16:52 

lock Доступ к записи ограничен

dfhbfwbb.dg
Ужасно, когда находишь в своей голове интересные вещи и не знаешь, что они там делают (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

21:27 

Доступ к записи ограничен

Ilusoria
"Such a pretty girl but such a dirty mouth" (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

00:48 

lock Доступ к записи ограничен

ничья сестра
Вам не кажется, Борис, что вся эта хуйня не совсем то, о чем мы с вами мечтали?
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

18:22 

фик по фильму "Транс"

ivor seghers
заморский провинциал
Название: Земляничные поля
Авторы: Perseus Jackson; ivor seghers
Воображаемое продолжение фильма «Транс», в котором Саймон выжил. В главной роли Макэвой, в одной из второстепенных – Фассбендер.
Рейтинг: R
Размер: около 30.000 слов
читать дальше

Продолжение в комментариях

@темы: соавторство, слэш, мое

18:50 

Еще один Пигмалион

ivor seghers
заморский провинциал


Еще один Пигмалион
(гей-ориджинал, рейтинг NC-17, 8200 слов)

Роршах делал наброски за утренним кофе. Облюбованное им кафе находилось довольно далеко от его квартиры, но расположение столиков было там оптимальным, чтобы безнаказанно рисовать посетителей. Все дело было в больших, во всю стену зеркалах: можно смотреть в них и рисовать тех, кто там отражается. Ведь от прямого взгляда особо чувствительные индивиды начинают нервничать. А если обнаруживают, что смотрит на них Роршах, недолго им и обосраться, особо чувствительным-то.

«Роршах – не фамилия, а кличка», - уточнял Марк. Он работал тенью комиксиста. Рисовал он, а пиарился и выстраивал концепцию его институтский товарищ, а ныне деловой партнер. Положение негра устраивало Роршаха, как и верные тридцать процентов гонорара.

Бледный и худосочный, Роршах мог бы повторить вслед за Энди Уорхолом: «Самая большая проблема в моей жизни – кожа». Со своей первой зарплаты (это были иллюстрации к монографии по эмбриологии) он честолюбиво вознамерился решить проблему и сделал химический пилинг. Вроде бы и косметолог был хороший, и сезон подходящий. Но просочившегося сквозь ноябрьские тучи ультрафиолета оказалось достаточно, чтобы шрамы от угрей сменились пигментными пятнами. Перепелиное яйцо представляете себе?

Глаза у Роршаха были голубые, честные. Из-за белесых ресниц они казались еще более светлыми. Цветом напоминали яйца дрозда. Прямой взгляд в сочетании с взрывом пятен, визуально разрушавшим лицевой рельеф, вызывал у собеседника желание бежать в смятении или как минимум отвернуться. За это присущее Роршаху свойство дезориентировать противника компаньон по проекту любил брать его на ответственные деловые переговоры. Разумеется, в строгом костюме и с галстуком под цвет глаз. В таком виде Роршах вызывал взрыв мозга, а в обтрепанных студенческих шмотках, которые как правило носил, всего лишь смахивал на отброс общества.

Стрижка Роршаха тоже не красит: сантиметровый ежик. Гладить этот ежик очень приятно, но так жизнь сложилась, что он это делает сам. Прическа тактильна, но не эстетична, и антиэстетичность соответствует всему имиджу в целом.

Как художника Роршаха интересовала задача передачи пространства и объема минимальными графическими средствами. Он считал, что без натурных зарисовок ее не решить, а еженедельных Nude model sessions в колледже ему было мало.

Роршах был одет в любимую линялую оранжевую толстовку, серые джинсы и кеды. Он был, кстати, ростом 170 и суперлегкого веса. В тот день он имел счастье рисовать молодого человека, читающего газету.

Парень казался добропорядочным, собранным и аккуратным: прическа волосок к волоску, гладкий синий свитер, начищенные ботинки, даже джинсы выглядят свежевыглаженными. В нем было что-то нежное и чистое. Белая футболка выглядывала из-под ворота, напоминая облачение англиканского священника. На бледных щеках хотелось вызвать румянец. Этого парня хотелось представить закинувшим голову, умоляющим… возможно, удивленным.

Может быть, это были не просто досужие мечтания. Марк заподозрил, что они неспроста: гей-дар у него всегда работал отлично. Почти все мужчины, в которых он влюблялся, возражали не против его ориентации как таковой, а против других личностных особенностей.
Юноша настороженно улыбнулся.
- Вы меня рисуете?..
Марк кивнул и подошел к его столику. Пользуясь случаем рассмотреть предмет интереса поближе, он сел напротив и положил блокнот на стеклянную столешницу. Прекрасный незнакомец едва заметно отпрянул, но на блокнот отреагировал предсказуемо.
- Можно посмотреть?
Справа на развороте Росс увидел миниатюрный интерьер кафе. В точке, в которой сходились линии перспективы, сидел он сам. На странице напротив было нарисовано, несомненно, его лицо, но несколько обобщенно и идеализированно. Все вместе напоминало два кадра: вот крупный план, а вот камера отъезжает.

- Неплохо, - сказал Росс.
- Я делаю зарисовки для работы. Портретного сходства нет, так что вряд ли это можно считать вторжением в частную жизнь.
- Ну почему же, - сказал Росс. То, как незнакомец на него смотрел, за вторжение в частную жизнь уже могло сойти. Росс на секунду опустил взгляд, проверяя, не расстегнулось ли у него что-нибудь. – Я хочу сказать, какое-то сходство есть.
-Ну что вы. Спасибо. Я Марк, - представился тот и протянул руку с дружелюбной улыбкой. Зубы у него были узкие и довольно кривые. Рука небольшая и шершавая.
- Росс, - представился тот и машинально добавил: – Приятно познакомиться… Ты часто сюда ходишь?
- Иногда. Я здесь не так давно - не знаю, где в этом городе нормальные бары, клубы так далее. Особенно, конечно, интересуют гей-клубы.
- Почему ты подумал, что у меня имеет смысл спрашивать?
- А я и не спрашивал ничего.
Прямой честный взгляд не изменился. Росс тоже не опустил глаз - он не стыдился своей ориентации. Глядя на Марка, он сейчас должен был испытывать чувство солидарности. Но вместо этого он чувствовал чертовскую неловкость. Черты лица были правильные, даже тонкие, но то, что творилось с кожей, создавало впечатление кошмарной дисгармонии. «Творилось» было самое то слово. Достаточно посмотреть несколько секунд, и в глазах начинает рябить так, как будто эти пятна то ли копошатся, то ли пульсируют.
- Да, я гей, - сказал Росс. - Но…
- Тогда, может быть, сходим куда-нибудь вместе? На выставку, на концерт, или клуб мне какой-нибудь покажешь.
Горячая шершавая ладонь накрыла его руку.
«Твою же мать, - подумал Росс. – Глазам не верю. Может, я этого типа подсознательно как-то обнадежил?..»
Он убрал руку, не на шутку рассердившись.
- Я думаю в субботу сходить в «Уайтс», в старом порту. Можешь присоединиться, - холодно ответил он. – А теперь мне пора идти.
И вышел, не оглядываясь.
Об уникальных особенностях этого клуба Росс не сказал. Пускай это будет сюрприз. Он искренне надеялся, что сюрприз окажется неприятным. Но что побудило его сообщить не только название клуба, но и день, когда он туда и впрямь собирался? То ли присущие ему с детства вежливость и внимание к людям. То ли все-таки чувство солидарности… Кто знает?

По меркам Роршаха, это был оглушительный успех. Если бы дело происходило не в современной Америке, он бы откинулся на спинку стула и удовлетворенно закурил. А так он просто вытянул ноги под столом, довольно щурясь. Взгляд его упал на белую чашку, стоящую напротив. Он взял ее и внимательно рассмотрел. В чашке оставалось на глоток кофе. На краю еще виднелся кофейный потек – каких-то десять минут назад из нее пил Росс. Он поднес чашку этим краем к губам, медленно запрокинул голову и, закрыв глаза, глотнул сладкого остывшего латте.

К походу в ночной клуб Марк готовился, как обычно, когда собирался в подобные места. Сбрил щетину и нарядился в армейские штаны, фуфайку и рыжие кожаные ботинки. Дэвид говорил, что винтажно-милитаристский стиль ему идет, а из двух партнеров по бизнесу в одежде разбирался именно он.
Клуб был очень приличный, это можно было понять по запаху. Табачный дым здесь не застаивался, по углам никто не блевал.
Роршах присел к стойке в том углу, где был получше обзор.
- Стаканчик Бейлиса и бутылку минералки.
В клубе было еще малолюдно. Он высматривал Росса, одновременно приглядываясь к обстановке. По сравнению с привычными ему местами, здесь было многовато женщин. Это сразу бросалось в глаза. Также на завсегдатаях было больше черной кожи и пирсинга. Мелькали ошейники и капюшоны из латекса. Увидев, как кого-то увели в приватный кабинет на поводке, Роршах понял, что это заведение из тех, где практикуют унижение по взаимному согласию. Он подумал о том, как бы его комиксовый тезка разгулялся в этом гнезде порока с каким-нибудь своим неожиданным оружием типа монтировки или газовой горелки. Сам Марк был более широких взглядов, поэтому он продолжил пить свой Бейлис, оглядывая сводчатый зал и по профессиональному обыкновению представляя себе раскадровки. Горелка интересно разнообразила освещение, зато от монтировки красиво разлетались брызги крови.
Марк достал из заднего кармана блокнот и начертил несколько схематических тональных эскизов.
Затем мысли его неотвратимо вернулись к Россу. Вряд ли Росс потерпит, чтобы он привязал его шелковым шарфом и насильно сделал минет (на такое принуждение Марк бы пошел). Но Росс поморщился, когда Марк всего-то взял его за руку. Ну что же, тогда Марку придется что-нибудь ему позволить. Желательно, не рискуя здоровьем и жизнью.
Он стал писать.
«1. Без значительного физического ущерба…»
Между пунктами он задумчиво обозревал зал. Росса было не видно.
- Позвольте полюбопытствовать, - услышал он. Голос звучал как-то недобро. Серые глаза холеного господина в темно-сером костюме смотрели не более дружелюбно. Похоже, это кто-то из завсегдатаев обходил дозором то, что считал своими владениями.
- Любопытствуйте, – Марк передал ему блокнот. Старожил мог дать пару разумных советов.
«Без значительного физического ущерба. Глаза и правую руку вообще не повреждать
2. Без следов на заметных местах и без непроходящих следов типа татуировок.
3. Привязывать так, чтобы мог развязаться самостоятельно
4. Не лишать возможности смотреть в любую сторону
5. Без медицинских мотивов. »

- Это ваши условия? Вы предпочитаете доминировать или подчиняться?
- Я жду одного человека. Вот узнаю, что ему надо, и приноровлюсь соответственно.
- Этот ваш знакомый к вам… уже проявлял интерес?
- Сексуальный интерес – нет. А вот какой-нибудь извращенный – может быть. Зачем-то ведь он мне дал адрес этого места.
- Если он саб, я бы на вашем месте особо на удачу не полагался. Кто пойдет в нижние к неопытному, возможно неуравновешенному доминанту?
- Ага. Значит, если он… как это называется, не саб, а наоборот, мои шансы автоматически повышаются.
- Вам действительно доставляет удовольствие подчиняться?
- Почему нет? Если есть шанс получить в обмен немного чего-то похожего на секс.
- У вас не очень хорошо с самоуважением.
- Привередничать не приходится. К тому же, если он, допустим, доминант, отсутствие самоуважения мне только на руку.
Завсегдатай многозначительно покачал головой. Марк в такой же манере пожал плечами.
Он приложился к своему сливочному ликеру и привычно огляделся.
- А… э… Что у вас с лицом? – услышал он.
- Это кислота, - сказал Роршах, с химической точки зрения не отступив от правды.

Роршах увидел Росса в ту же секунду, как тот вошел. Не дать ему времени прилипнуть к какой-нибудь компании! Марк внутренне собрался. Сейчас ему предстоит поскрести по закоулкам своей маленькой черствой души и найти там дипломатичность и чувство такта. Их у него было ой как небогато. А выбора не было: если он не заинтересует Росса сейчас, разглядеть его в интимной обстановке вряд ли когда-либо удастся.
- Ты ведь недаром дал мне этот адрес. Как ты догадался, что я интересуюсь такими вещами? Это невероятно! - («Это судьба!» было бы слишком прямолинейно, могло спугнуть). - Как ты это разглядел? Наверно, у тебя большой опыт… раз ты такое можешь сразу распознать.
- Нет… На самом деле, нет.
«Вот это да! – думал Росс. – Я действительно могу распознать это в человеке. Значит, я действительно… ну, по-настоящему… то есть я здесь не просто так». Он вспомнил, как Бенджамин сказал: «Я вижу в тебе доминанта» и томно облизнул губы. Росс огляделся по сторонам – еще не хватало, чтобы Бенджамин увидел его сейчас в таком обществе. Нет, его нигде не было видно – еще не пришел или уже за закрытой дверью приватного кабинета.

- …Может быть, что-нибудь расскажешь? – услышал Росс.
- А что тебя интересует? – настороженно спросил он.
- То, что ты считаешь важным. Почему сам этим заинтересовался…
Оставалось только надеяться, что, отвечая на такой расплывчатый вопрос, Росс проговорится о собственных предпочтениях. Он заговорил о психологии и проблеме доверия.
- …Нижний выбирает верхнего и может ему предложить…
- Ты вызываешь доверие. Я хотел бы с тобой кое-что попробовать, - тут же сказал Марк, как бы развивая тему.
- Что например? – осторожно спросилпотенциальный доминант.
- Ну, у меня есть кое-какие ограничения, но их не так много, - бодро ответил Марк. Очень кстати он пришел пораньше: разговор с завсегдатаем расставил точки над И. Теперь, если не сбавлять напор, красавец может даже согласиться. Просто от внезапности и дезориентации.

Росс задумался. Да, он не испытывает к этому уроду никаких сексуальных чувств. Но ведь тема – это не секс, это другое. С человеком непривлекательным мне будет проще сосредоточиться на технических аспектах. Сколько раз он брал в руки приятно тяжелый и гибкий стек, взвешивал в руках, легонько хлестал по ладони, наносил несколько ударов по дивану, и поспешно прятал его, чувствуя себя самозванцем… Сколько ни лазай по Интернету, ничего, кроме теоретических знаний не накопишь. Потому он до сих пор глядит на утонченного знатока Бенджи издали: просто нечего ему предложить.

- Я повторяю: я знаю теорию, но у меня нет практического опыта. Я сразу предупреждаю, что могу допускать какие-то ошибки, – и Росс испытующе посмотрел на него. – Ты ведь понимаешь, что тема – это не секс. Это другое.
Ни один мускул не дрогнул на мужественном рябом лице.
- Конечно, понимаю. Совсем другое.
- Это про передачу контроля…
Марк слушал внимательно и иногда задавал вопросы, показывая, что вникает. Он старался относиться к этому как к jobinterviewс потенциальным начальником. В темном углу, куда Росс – случайно или намеренно? – его затащил, было сложно разглядеть его прекрасное лицо.
- Ты можешь найти кандидатов получше. Подумай, - сказал Росс. Пусть не говорит потом, что его не предупреждали.
- У меня опыта тоже немного, - бодро откликнулся Марк. – Да тут простого здравого смысла хватит. Вот, кстати.
Росс присмотрелся в полутьме к исписанной бумажке.
- Надо добавить еще один пункт, - вскинул он глаза. – Никаких сексуальных практик!
- Это типа взаимного онанизма?
- Взаимного, невзаимного, никакого.
- Cо связанными руками это было бы непросто.
- И ничего другого тоже не будет!
Но Марк уже дописывал, почти вслепую, последний пункт и деловито говорил:
- Продиктуй свой номер, я пришлю сообщение с именем.
Росс стал диктовать, подумал, что слишком уж это поспешно, но не прерываться же на середине.
Марк кивнул, сказал «пока» и, на ходу надевая наушники, направился к выходу.
Он понимал, когда лучше прекратить испытывать судьбу.

*
Ровно в пять часов раздался звонок в дверь.
Росс открыл дверь, робко надеясь, что это опять зашли свидетели Иеговы, но нет – на крыльце стоял Марк, как и договорились. Веснушки с прошлого раза сделались еще жутче, несмотря на пасмурный январь. У обочины была припаркована канареечно-желтая машина, напомнившая о пятидесятых.
- Это твой… - Росс кивнул на машину, - антиквариат?
- Ага. Пришлось взять ее из приюта, иначе бы усыпили… А кто это у нас тут такой? – и он присел на корточки, а кот, выглянувший было из двери кухни – на все четыре лапы, и попятился назад.
- Сколько лет?
- Четыре.
- Тогда ему лучше не смотреть, - и потенциальный сабмиссив стал расшнуровывать ботинки. - У меня когда-то тоже был кот. Вот такой, - сказал он, пролистал несколько фотографий в мобильнике, быстро увеличил масштаб, но все равно перед Россом мелькнул сначала прижимающий кота к груди мальчишка и только потом – черный кот с белой грудкой, острый локоть и рукав клетчатой ковбойки. Он почувствовал острую неловкость.
- А что с ним потом стало?
- Умер от рака. Мать всегда много курила, а я тогда не знал, что кошки такие чувствительные.
Неправильно, что он увидел эту фотографию. Слишком это интимно – показывать свое детское фото человеку, с которым собираешься вот таким заняться. И какой-то нелепо-трогательный снимок, нарочно что ли подстроено? Нет, Росс не хотел об этом думать. Он чуть не попросил посмотреть мобильник, но одернул себя. Если сейчас не перейти к делу, то можно так весь вечер и провести, попивая на кухне кока-колу и обсуждая телефоны и котов. Отличный опыт для Бенджи, ничего не скажешь.

Наступил неловкий момент, когда Росс задумался,
Начать сразу или предложить чаю?
Стоило подумать об этом, как руки от избытка адреналина руки стали холодные и влажные, сердце чуть через горло не выпрыгнуло.
Не терять же запал! Марк, похоже, был такого же мнения, потому что молчал и стоял по стойке «вольно». Одевался он, похоже, в армейском магазине. Для очень мелких солдат.
- Поднимайся наверх, - на пробу приказал доминант.
Сработало. Марк остановился перед шкафом. Он выглядел слишком уверенно в своей полувоенной форме. Чем сбить с него спесь? Росс выбрал самый очевидный способ.
- Раздевайся.
Марк с готовностью потянул вниз штаны.
- Нет! Трусы оставь! То есть надень обратно!
Росс поморщился – ну вот зачем он туда посмотрел?
Хотя вообще-то все соответствовало букве договора. Трусы, простые, хлопковые, явно не для обольщения, а для прикрытия наготы. Плотный трикотаж сдерживает непроизвольные порывы. Эрекция волевому контролю не подлежит.
Росс разглядывает того, кто ему подчинился.
Окажись он сам в подобной ситуации, ему было бы стыдно до тошноты, но по лицу Марка ничего не угадывается, лицо кирпичом, узкие губы сжаты, он стоит в военной позиции «вольно», глаза буравят Росса в ожидании приказа, их младенчески-голубой цвет раздражает своей неуместностью.

Квартира у Росса была обставлена по тому же принципу, что и у Марка: значительную часть мебели оставили прошлые жильцы. Только ему повезло больше, и вместо продавленной икейской кровати ему досталась высокая, старомодная американская мечта королевского размера с металлическими спинками, о двух толстых матрасах.
- Ложись.
Марк беспрекословно повиновался, и Росс стал его привязывать, стараясь не дотрагиваться чаще, чем это было необходимо.
Матрас продавливался, колено Росса соскальзывало с покрывала. Вся эта неловкая возня ужасно распаляла. Марк видел Росса совсем близко, как и мечтал, и надеялся только, что не пристрастится к дополнительному антуражу.

Они довольно много времени потратили на веревки. Чтобы высвободить правую руку, было достаточно повернуть кисть, Росс договор соблюдал. Развязать остальные узлы после этого было делом времени, гибкости и нескольких дурацких поз.

Все это было похоже на какое-нибудь доброе старое домашнее порновидео. Заурядность обстановки и убеждала Марка, что все это на самом деле. Что он действительно оказался с Россом совсем рядом.

Росс почувствовал, что скривился, отвернулся, волевым усилием расслабил лицевые мышцы. Саб сейчас на него пялится и, какое бы у него ни было деревянное выражение на лице, возможно наслаждается его неловкостью. Ему уже вполне верилось в то, что у этого вкусы как раз настолько извращенные.

- Ну, с чего начнем? – спросил Росс, похлопывая стеком по левой ладони.
Наверняка ловушка, подумал Марк. Если он ответит, то схлопочет за проявление инициативы.
- Э, рука? – тем не менее ответил он, кивнув на левое плечо.
Росс коленом оперся на кровать и коротко взмахнул стеком, примериваясь. От него пахло лосьоном для бритья и выступившим только что тревожным потом.
Стек рассек воздух. С ювелирной, хоть и случайной, точностью, он приземлился на ту точку локтя, которая вызывает мурашки до самых пальцев.
«Мышиный кайф» - вспомнил Марк дурацкое школьное выражение.
Он смотрел на Росса во все глаза, на полную катушку пользуясь удовольствием, за которое как раз честно расплачивался. Боль мешала сосредоточиться, но незначительно.
Еще удар. На лоб Росса упала прядь волос. Его запах стал чуть сильнее.
- У тебя высокий болевой порог, - неловко сказал Росс.
- Я дрался часто, - объяснил Марк. – В школе.

Росс склонился ниже. Брови его были сдвинуты, щеки разгорелись – совсем так, как Марк представлял себе, когда впервые его видел.
Еще удар.
Он закусил губу, чуть переступил. Наверное, центр тяжести недостаточно стабильный, прицеливаться трудно.

Еще один удар, ближе к плечу.
- Почему ты не кричишь? – Он склонился ниже, прицелился, еще удар. – Ты даже не моргаешь!
- Так не больно же, - простодушно ответил Марк. - Наверно, на бедре кожа чувствительнее. – И он двинул коленом, отводя его в сторону.
Росс был настолько захвачен новыми ощущениями, что дурного в подсказке не заподозрил – обошел кровать, взмахнув на ходу стеком, и положил ладонь сабу на колено, поворачивая наружу.

Красные полосы на голубовато-белой коже смотрелись ярко, и это на время отвлекло. Но по мере подъема боковым взглядом нельзя было не заметить… Росс одергивал себя, когда замечал, что косится на центр композиции. Это было нелепо, нижний его в этом смысле абсолютно не интересовал.
Класть удары было неудобно, не примеришься: матрас пружинит, нет устойчивой опоры. Росс влез коленями на кровать, потерял равновесие и опустил руку, не поглядев… ну как нарочно.

Марк зажмурился, впервые за вечер. Ради этих секунд стоило.
- Вот так, - сказал он.
Шокированный Росс замер на миг.
До точки невозврата чуть-чуть не дошло – он отдернул руку.
- Мне понравилось, - сказал Марк. – Еще бы немножко, и…
Род ударил его ладонью по щеке. Проморгавшись, Марк увидел четкую линию его челюсти, край уха: Росс смотрел в сторону. Прошло несколько неловких секунд.
- Хватит на сегодня, - сказал он, не оглядываясь.
Он распутал веревку на правой руке, предоставив Марку самостоятельно освободить левую руку и ноги.

Марк точно не знал, должен ли он ответить «Да, хозяин», поэтому не сказал ничего, встал, и начал одеваться.
- Я позвоню.
- Да, хозяин, - мрачно сказал Марк, в последний раз взглянул на Росса, который все еще стоял со стеком в руке, и направился к двери. Он собирался подрочить в машине. Уже
темнело, на улице никого не было.

Росс стоял посреди комнаты, со стеком в одной руке, другую он держал на отлете, как будто ожидая дезинфекции. Нет, все пришлось делать самому. Тщательно намыливая руки, он думал, что в данном случае у него есть возможность причинить массу боли.

Марк тем временем захлопнул за собой дверь машины и торопливо расстелил на руле карту, которая дала достаточно прикрытия.
О да!
Отдышавшись, он вытерся бумажным платком, непослушными пальцами свернул карту и только теперь обратил внимание на то, как саднило рубцы: терпимо.

Росс открыл жалюзи, вышел в гостиную, выглянул в окно. Желтая машина все еще стояла у обочины. Свет в ней не горел, за рулем виднелась неподвижная фигура. Росс отступил от окна в темноту. Он дождался звука мотора, потом зажег свет и пошел помыть руки еще раз.

Перед сном, вспоминая свой день, Марк присудил этому сексуальному приключению почетное второе место. Остальные занятые места были: первое, тринадцатое, четырнадцатое и сотое. Прочие пока оставались вакантными.

*
Дэвид был высокий и внешне напоминал Элвиса Пресли. Это Дэвид дал Марку его прозвище.

Марк шагал к корпусу искусства и дизайна, стараясь не наступать на трещины в асфальте. Была весна. Впервые за несколько месяцев он вышел без солнечных очков, защитного крема и бейсболки. Он чувствовал себя голым.

Пигментные пятна никуда не делись. Когда он сказал дерматологу, что может и в суд подать, она пожелала ему удачи. Действительно, Марк подписал с клиникой контракт, и у него не было доказательств того, что он принял после процедуры все необходимые предосторожности. Придется ему жить с пятнами, а не только с прыщами. Будет еще немного сложнее кого-либо заинтересовать.

- Роршах! – услышал он. Он не сбавил шага, пока высокий, запыхавшийся парень не заступил ему дорогу.
На нем была щегольская замшевая куртка нараспашку, сбитая на затылок охотничья шляпа с пером фазана, полосатый вязаный шарф, яркий жилет с мексиканским этническим орнаментом, художественно потертые джинсы и «казаки», прибавляющие еще пару дюймов к его шестифутовому росту. Карие глаза лучились радостью.
– Моя фамилия Адлер, - поправил Марк. – И я не твой потерянный в детстве брат-близнец, если ты не заметил. - И Марк шагнул в сторону.
- Да ладно, Роршах, - не отставал его значительно более длинноногий преследователь. – Комикс! «Хранители» (Watchmen)!
- «Хранители» визуально сумбурны.
- Ты даже разговариваешь, как он! Это судьба. Только не говори, что ты не смотрел фильм.
- Не смотрел, - тут же соврал Марк.
- Тебе надо волосы покрасить. А то они не рыжие, а скорее песочные. Не в образе.
Марк резко остановился.
- Что-нибудь еще? Пару косметических операций?
Парень оглядел его внимательно.
- Нет, нос у тебя нормальный для киноверсии. Соответствует глазам. Я Дэйв. – Он с располагающей улыбкой протянул руку.
- Это уменьшительное от Дэвида?
Дэвид просиял и кивнул - разумеется, он помнил странное отношение Роршаха к именам. Марка неожиданное нарушение личного пространства не слишком встревожило. Он знал не один способ отпугнуть кого угодно. Он улыбнулся в ответ.
- Ты меня клеишь, да?
- Нет, - ответил Дэвид с некоторой печалью, как будто подозрение в столь низменных побуждениях его расстроило. - Но ты мне всегда нравился, Роршах.
Марк воззвал к его рассудку.
- Я не дерусь. Рост у меня практически средний, пять футов семь дюймов. Почему ты меня так называешь?
- Потому что ты он и есть.
Марк прищурился, затем склонил голову набок. Улыбка Дэвида затмила весеннее солнце.

Марк согласился подыграть, потому что ему было любопытно, что Дэвид будет делать дальше, когда игра ему наскучит.
Таково было начало прекрасного сотрудничества, в которое Дэвид вложил богатые идеи и умение пиариться, а Марк – деловую хватку и адский труд.
Пять лет спустя, после двух книг комиксов и десятков девиц, завоеванных без всякого труда, Дэвид не потерял надежду убедить Марка выкрасить волосы в рыжий цвет и все еще искал в секондах старинное кожаное пальто, которое подошло бы его другу (достаточно маленький размер при достаточно мужественном покрое).

В институтские годы прозвище прилипло, сделав Роршаха не столь безнадежным аутсайдером. «Вон идет Дэвид со своим action figure* (*термин означает маленькую пластмассовую игрушку в виде персонажа комиксов.)» - говорили другие студенты, и Марк чувствовал извращенное удовольствие. Они были неразлучны. На занятиях по рисованию обнаженной натуры Дэвид заходил в мастерскую на последнем перерыве и заимствовал его рисунки, чтобы подснять натурщицу (как будто его собственного великолепия было недостаточно).
Они даже ходили в бар в кампусе. Марк пил «Бейлис» и наблюдал за тем, как Дэвид обжимается с девушками. С каждой из них Дэвид его знакомил. «Это он вместо кусков рафинада заказывает», - объяснял Дэвид насчет «Бейлиса». Как ни странно, озадаченные взгляды после этого обращались на Марка.

Вскоре Дэвид пригласил друга домой. Он был из богатой семьи. Отец адвокат, мама гинеколог, оба часто разговаривали по телефону с клиентами. У Дэвида было две старшие сестры, но обе давно жили отдельно. Голос миссис Харпман был мелодичным и успокаивающим, как будто она и за пределами роддома сохраняла свою манеру разговора с бледными молодыми отцами и нервными будущими мамашами. Она была кругленькая, мягкая и улыбчивая.

Марк пережил тяжелую минуту, когда Дэвид, возбужденно блестя глазами, представил его как Роршаха. Но улыбка миссис Харпман не померкла.
- Дэйв всегда был такой фантазер!
И она потрепала сына по голове, хоть ей для этого и пришлось встать на цыпочки. Марк аж зубами скрипнул, сам он такого бы не потерпел. Но Дэвид, похоже, не возражал против того, чтобы мать до него дотрагивалась.

У Дэвида была большая комната, заваленная всяческими... игрушками, понял Марк, оглядываясь по сторонам с неким благоговейным изумлением. Это была детская комната, даже девчоночья, как казалось из-за ярких расцветок и кукол (то есть, фигурок из комиксов). Самому Марку было бы стыдно выставлять на показ свое имущество. С семи лет он хранил все, что могло бы выдать его возраст, вдали от посторонних глаз.
Он осторожно подошел к комоду с коллекцией фигурок из комиксов. Дэвид стал рассказывать о них с таким же жаром и увлечением, как когда-то школьные товарищи Марка, в своих разговорах, обрывки которых он иногда слышал издалека. Чтобы не испортить настроения старыми воспоминаниями, Марк сосредоточился на созерцании профиля Дэвида, шеи Дэвида, плеч Дэвида.

- А это... – Дэвид подхватил фигурку своей большой рукой, удивительно мягким и точным движением. – Это ты.
Марк, напряженно нахмурившись, взял маленького Роршаха в руки. Тот злобно смотрел на него из-подобтягивающей лицо пятнистой маски.
- Видишь, его не делают без маски. Мама попыталась сделать специальный заказ, к моему дню рождения. Но он получился ненастоящий. Вот этот, видишь.
Он вытащил фигурку из верхнего ящика комода: у этого Роршаха было превосходно сделанное лицо персонажа комикса.

*
- У тебя интересное строение лица, - сказал Дэвид вскоре после знакомства. – Я хочу кое-что попробовать. Пойдем, Роршах.
Марк, сохраняя скептический вид, последовал за ним в аптеку, затем к полкам с косметикой. Дэвид оглядел ряды тональных средств.
- Вот. Этот достаточно плотный.
Когда Дэвид, взяв на палец немного пробника, дотронулся до его щеки, Марк судорожно вздохнул. Это застигло его врасплох: он не ожидал, что возбудится от такой малости. Ну и ладно, все равно уже поздно. Он сделал непроницаемое лицо и запустил руки поглубже в карманы толстовки, к счастью, довольно длинной. Он не стал мешать Дэвиду раскрашивать его лицо пальцами, покрывать его мазками разных оттенков бежевого, которые сначала желтели на голубоватом фоне, затем побледнели на малиновом, когда полная сочувствия продавщица подошла помочь.

Ничего не подошло, но, чтобы не уходить с пустыми руками, Дэвид все же купил бесцветную помаду.
- Погоди, - он взял Марка за плечо и заботливо оглядел его. – У тебя губы потрескались.
Роршах застыл, недоуменно глядя на Дэвида, который мазал его губой помадой.
- Ты за мной все-таки типа ухаживаешь? – предположил он.
Дэвид только засмеялся.
- Я что, похож на гея?
- Нет. Потому я и спрашиваю. Никогда ведь не знаешь наверняка. Дэвид, ты гей?
- Нет.
- Вот и перестань вести себя, как гей. Ты запутываешь меня.
- Тебе кто-нибудь из геев что-то покупал, Роршах?
- Нет.
- Так почему ты говоришь, что я веду себя, как гей?
С невнятным ругательством Роршах повернулся на каблуке и ушел прочь.

*
Марк говорил себе, что вполне доволен платонической дружбой: возможностью подолгу глядеть на Дэвида, греться в его случайных прикосновениях и наблюдать за Дэвидовским стилем одежды. Сам он тоже в глубине души хотел бы создать себе стиль, но не любил привлекать внимание. Когда-нибудь ему придется это сделать, чтобы кого-то снять. Но это не срочно.
Пока что он сопровождал Дэвида в его походах по секонд-хэндам; иногда с ворчанием соглашался примерить кожаный тренч, но никогда ничего не покупал. Его отказы Дэвида печалили, но не слишкомсильно: =ворчание и аскетизм были в характере Роршаха. Теперь односложные ответы давались Марку легко; ему даже приходилось одергивать себя, чтобы в институте разговаривать нормально.

Он сделал образу Роршаха и более основательную уступку. Он купил абонемент в спортзал. Марк был достаточно реалистично настроен, чтобы не пытаться освоить искусство уличной драки, но подкачать мышцы ему хотелось.

*
Когда Марк жил в подвальном этаже материнского дома, Дэвид гостил у него порой.
В один из таких вечеров Марк стоял на полу на четвереньках, строя макет, чтобы разобраться в пространственной структуре здания, в котором должен был произойти следующий эпизод.Дэвид хлопотал у плиты, разогревая китайский ужин.
- Почему ты все время чешешься? – Раздраженно спросил он. – Ты ведь только что из душа.
- Как раз от этого.
- Ты, кстати, вообще не должен мыться, Роршах. Это не в характере.
- Мне, знаешь, и с нормальной-то гигиеной нелегко влиться в коллектив.
- Вот что тебе надо, - схватил Дэвид с кухонного стола пластиковую бутылку. – Оливковое масло.
- Поставь на место. От него гондоны рвутся, ты представляешь, что оно делает с кожей?
Дэвид схватил его и прижал к полу. Ему это удалось без труда: Марк не мог ударить друга. Да это было бы все равно что ребенка ударить – по Дэвиду сразу видно, что его не били никогда в жизни.
К тому же, они были в разных весовых категориях. Поэтому, не успел Марк недоуменно прошипеть «Ты с ума сошел?», как Дейв задрал его футболку, злорадно хихикая.
- А ну отвали, - прошептал Марк. – У тебя сгорит, там, на плите... Ну брось, нам работать надо. Давай поужинаем.
- Не хочу. Я хочу тебя.
- Это для меня большая честь. Слезай давай.
- Один разок.
Дэвид, похоже, и правда боялся, что Марк вырвется: он прижимал его всем своим немалым весом. Марк продолжал отбиваться, или делать вид, что отбивается – именно в этот момент он почему-то боялся выйти из роли.
- Кто ты такой и что сделал с Дэниэлом? – попытался он спросить на понятном Дэвиду языке комиксов.
- Я Адриан Вейдт. Человек-Сова невредим и вернется в свое время.
- Ты ненормальный, - ответил Марк, даже с каким-то благоговением перед лицом такой извращенности. Затем он волевым усилием отключил рациональную часть своего мозга и затих. Сдаваясь, он испытал огромное облегчение и что-то вроде угрызений совести, как когда засыпаешь ранним утром после звонка будильника, решив прогулять занятия без всякой уважительной причины. Но беспокойство рассеялось, осталось лишь блаженство...

- Я подумала, здесь что-то горит, - услышал Марк материнский голос, затем щелканье, когда она выключила горелку. – Просто хотела проверить. Я надеюсь, вы не пользуетесь маслом с презервативами.
Он услышал, что Дэвид ответил что-то непринужденное и успокаивающее, но сам не пошевелился, не поднял голову, подумал что никогда не тронется с места, а лучше будет лежать здесь, пока его труп полностью не разложится. Через некоторое время Дэвид опять что-то сказал, но Марк остался лежать неподвижно.

Этотсексуальный эпизод занимал у Марка в рейтинге сотое место.
Прощание с матерью было коротким и натянутым.
- Я просто беспокоилась о твоей безопасности.
- Мне просто надо переехать, - отозвался Роршах.

Вот так вдруг пришлось переезжать. Думать о разных вещах, о которых он никогда до того не беспокоился. О плате за квартиру, о том, как выглядеть более презентабельно, о том, как кого-нибудь снять.Последнее оказалось нетрудно, но достигнутый результат Марка не удовлетворил. Добираясь домой в пять утра, Марк думал о том, что быстрый секс с незнакомым человеком похож на привычное Роршаху блюдо - холодные консервированные бобы из банки. Он обнаружил, что завидует если не асексуальности своего комиксового тезки, то его простым вкусам.

*

Секс, оказавшийся по качеству на первом месте, произошел у Марка случайно.
Роршарх стоял под горячим душем и, всхлипывая, вполголоса ругался. С головы стекал в глаза шампунь. Все тело болело. Тренер говорил, что это нормально. Непонятно было, почему тогда в спортзале столько народу, неужели нашлось столько желающих терпеть такое месяцами. Марк раньшене думал, что американцы - нация мазохистов. Руки болели так, что он никак не мог решить, правую или левую протянуть, чтобы повернуть кран и закрыть воду.
Вдруг кто-то обнял его сзади, и он услышал очень тихо, так что не разобрать тембр, и едва можно было расслышать за шумом воды какие-то бессвязные слова утешения: «Ничего… Ничего». По голосу нельзя было узнать, кто это, да в этот зал сотни ходят, а Марк знал только своего тренера. Человек был ростом повыше его и помассивнее. Но по этому признаку его не опознаешь, таких здесь девяносто процентов. Лишь бы он не ушел! Марк пошевельнуться не смел. Но нежданный гость только гладил его грудь ладонями, пока Марк не выгнулся навстречу и не потерся о его руки. Тогда он спустился ниже. Руки у него были уверенные и точные. Он прижимался сзади, но как-то конкретно пристроиться не пытался. Боялся, наверно. Еще бы: дверь кабинки была полупрозрачной и начиналась в футе от пола.
Кончив, Марк привалился к стене, обессиленно глотая воздух. Оттянуло. Он в первый раз за месяц забыл о боли. Это было так обалденно, что он еще пару минут наслаждался, пока не почувствовал любопытство – хорошо бы посмотреть, кто это был, вообще-то. Но когда он натянул штаны и прошелся по раздевалке, внимательно поглядывая по сторонам, он не обнаружил никого, в комему захотелось бы признать неизвестного благодетеля. Даисмущенияниктовокругневыказывал.

*
Когда Марк работал с весами на следующий день, к нему подошел сотрудник фитнес-клуба. Занятия с тренером у Марка не было назначено. Он поднял голову: это был не тот тренер, с которым он работал обычно. Этот был старше, с седеющей короткой стрижкой и носом, когда-то сломанным. Посмотрев на Марка, он махнул ему рукой, чтобы он остановился.
- Подожди.
Обрадовавшись передышке, Марк осторожно положил штангу.
Тренер разглядывал его секунд тридцать. Заметил осунувшийся вид и голубоватые губы.
- С тобой что-то не в порядке, - сказал тренер без обиняков. – Сходи к врачу.
- Значит, вы имеете право вот так подойти к клиенту и сказать: вон из зала?
- Да.
Марк попытался пожать плечами, поморщился от боли и ушел.

*
По дороге из клуба Марк навернулся с велосипеда, потому что не удержал руль. Так что пришлось пойти к врачу: руками он вообще-то работал, и потеряв контроль над мелкой моторикой, с карьерой мог распрощаться.
За последующую неделю Марк расстался с несколькими сотнями баксов и стаканом крови – и все лишь для того, чтобы услышать от специалиста мудреный диагноз.
- Болезнь Вегенера – это генетическая проблема с соединительной тканью, - объяснил врач. – При нагрузках мышцы быстрее распадаются, чем формируются.
- И чем же это лечат?
- А лечение симптоматическое. В период обострения принимайте тайленол.
- Тайленол, как мертвому припарки.
- Опиаты прописывать не буду, - твердо сказал врач. – Сократите нагрузки и пейте побольше жидкости. Вам еще повезло. У некоторых почки отказывают.
- Да, на диализ я еще не накопил. Хе-хе.

Абонемент в спортзал так и не окупился. Марк даже в минус ушел, если учесть медицинские расходы. О неизвестном альтруисте он вспоминал только под душем.

*
До Европы Дэвид улетал в Нью-Йорк, учиться рекламному делу, преподавать искусство написания сценариев, и вообще развивать широкую культуртрегерскую деятельность, как он умел. Там у него завязались серьезные отношения с итальянкой-микробиологом. Он даже привез ее познакомить с родителями и Марком. Марка девушка невзлюбила. «Онмненапоминает зародыш крысы, - говорила она. - Такое впечатление, что у него сквозь кожу кишечник виден. Только он это прячет под одеждой». Ее слова Дэвид пересказал Роршаху во время ежедневного скайпового разговора, как, в общем-то, и все новости своей жизни пересказывал. Без этой конкретной новости Роршах прекрасно мог бы обойтись. Это правда, что кожа у него тонкая, и некоторые сосуды просвечивают. Но не кишечник же.

*
- Уже два часа обсуждаем, Дэвид, - Марк отодвинулся от экрана и потянулся. – Понял я уже все, понял. Нового тебе ничего не скажу, пока эпизод не выстроил. Пойду поработаю.
- Работай-работай, - уныло сказал партнер. – Только не отключайся.
- Тебе Виченца сцен не устраивает, что ты часами в скайпе сидишь? – Марк покосился на часы. – Тем более что у вас там ночь, в Риме.
Дэвид поморщился.
- Какие сцены, Роршах? Это же работа.
- Мне, кстати, надо сцену смоделировать, - Марк махнул рукой назад, на отстроенное из миниатюрных балок сводчатое помещение.
- Ну, экран тогда наклони, чтобы видно было.
Марк пожал плечами.
- Все для вас, босс.

*
В пять часов вечера угловой Макдональдс был полон школьников, бомжей и закончивших рабочую смену строителей. Тем не менее, Марк решил пообедать именно там, перед тем, как заглянуть в родной дом.
- Привет.
Роршах вскинул голову. Высокий мускулистый мужчина с проседью стоял у стола, держа в руках поднос с двойным чизбургером и молочным коктейлем.
- Здесь свободно?
- Ага.
- Как дела твои? – спросил он угрюмо. – Я тебя давно не видел.
Это был тренер из спортзала.
- Больше никаких тяжестей. У меня наследственная болезнь. Тут ты оказался прав.
- В плане здоровья у меня глаз наметанный. – Он помолчал, затем проговорил тихо и медленно, словно помимо воли. – И по некоторым другим вещам тоже.
- Ну ни фига себе! – удивился Марк. – Уж на кого я не подумал, так это на персонал. Казалось бы, кому охота вылететь с работы и попасть под суд, правда?
Тренер смотрел на него с какой-то покорностью судьбе, все еще жуя свой бургер.
- А ты бы на меня в суд подал? – наконец спросил он.
- Погоди, дай подумать... Материальной компенсации я бы вряд ли добился, а вот тебя бы вышвырнули без рекомендаций... Нет, не стоит усилий. Но ты будь осторожней. Анонимному сексу в душе не каждый порадуется.
- А я больше ни с кем.
- И кем я себя от этого должен чувствовать? Единственным и неповторимым? Кстати, как тебя зовут?
- Джо.
- Джозеф?
Тренер пожал плечами.
- В документах написано Джо.
- Приятно познакомиться, Джо. Я Роршах.
Мужественные черты Джо озарились неожиданным узнаванием.
- Как в кино?
- Тызнаешьэтотфильм? – Роршах был удивлен.
- Я раньше каскадером работал. До сих пор все боевики смотрю.
- А ты не слишком, ну, тяжелый – прыгать по крышам вагонов?
- Я в основном был по рукопашной. =Но да, и на вагонах драться приходилось. – Он сделал глоток коктейля. – Ты бы мог Роршаха дублировать, рост практически одинаковый. А на лицо бы вообще не посмотрели, потому что маска.
- Спасибо. Прямо жалко, что мышцы не могу накачать.
- Тебе и так нормально.
- Хе-хе. Спасибо, дорогой.
- Так ты не сердишься?
- Данет. Это у менябылединственныйсексза... долгое время. Ну, вроде как секс.
Некоторое время они ели в молчании.
- Ты тут живешь, по соседству?
- Нет, Джо, я с тех пор переехал. Только сегодня собрался переночевать у матери, потому что у меня дома авария в котельной - ни горячей воды, ничего.
- Можем пойти ко мне, - предложил Джо.

*
Джо живет в новом высотном доме.
- Можно тебя поцеловать? - старомодно спрашивает он в лифте.
- То есть, сейчас ты заморочился спросить, - отмечает Марк.
Джо очень осторожно дотрагивается кончиками пальцев до трехдневной щетины у него на щеке. Этаж пятнадцатый.
В квартире Джо минимум мебели и очень большой телевизор.
- Хорошая квартирка, - улыбается Роршах. - Незамусоренная такая.
Марк зимой одевается многослойно, и вещи тем мягче, чем ближе к коже. Последняя фуфайка, которую он стягивает, старомодная, из белого хлопкового трикотажа.
- Ну ты хотя бы не потерял то, что было, - и Джо привычно щупает его бицепс.
Марк морщится и сразу поднимает локоть, показывая, в чем дело.
- Это что такое? – спрашивает Джо хрипло.
Роршах поворачивает голову, глядя на свою левую руку, на лиловые полоски синяков, лежащие параллельно, от плеча до локтя.
- Сделка с одним парнем. Я заплатил за секс, вроде как, - невозмутимо пояснил он.
Джо трудно дышать. Он шокирован – то ли открывшимися ему следами побоев, то ли тем, как они его возбуждают.
Он говорит, с трудом шевеля губами:
- Но ты же больше так не будешь делать.
Роршах широко улыбается.
- Наш с ним договор остается в силе. Если хочешь, чтобы я его отменил, тебе придется меня убедить.
Но Джон не может сейчас сохранять хладнокровие, он покраснел и бормочет какие-то глупости типа: « Пожалуйста, не надо» и « Тебе больно?»
- Не было больно даже в процессе, - раздраженно отвечает Марк. Слабо контролируемая реакция Джо его нервирует. – Поцелуешь, чтобы прошло? – спрашивает он, потому что Джо взял его за локоть и наклонился поближе.

Кожа гладкая под губами, не чувствуется ни жара, ни припухлости, даже когда он прижимается плотнее, затем проводит языком. Чистый, почти несоленый вкус. Запах ему нравится. Джо противится соблазну вылизать рыжеватую подмышку. Это было бы слишком интимно, Джо не хочет его отпугнуть.
Тем более, что Марк, кажется, настороже.
- Ты что, католик? – вдруг спрашивает он.
- Что? Почему? –Джо поднимает глаза: Марк смотрит на маленькую деву Марию на комоде. – Ах, это. Мать подарила.
- Но раньше ты ходил в церковь.
- Ну, в детстве. А это важно?
- Да нет, - усмехается Марк, пожимая плечом.

В постели Джо целует ниже и ниже. Марк представляется невероятно хрупким. Узкая кость, минимум плоти. Веснушки есть повсюду, не только на лице. Но Джо видит теперь, где кожа бледная, белая, голубоватая, а веснушки оранжевые, а не рыжие.
Когда Марк стягивает штаны, Джо замечает синяки на внутренней стороне бедра, идущие от колена вверх, как ступеньки. Их он не может не поцеловать. Двигаясь вверх, он теряет остатки самообладания – жадно облизывает, берет в рот со стоном, а себе помогает рукой, потому что терпение кончается.Оба так ошеломлены, что засыпают, словно стремясь сбежать из реальности, так ничего и не сказав друг другу (может быть, Марк пробормотал неловкое «спасибо»).
Наутро они тоже не вдаются в беседы.
- Мне надо на работу, - говорит Джо. Марк садится в постели и протирает глаза. – Ты оставайтся! Я к полудню вернусь.
- Не могу. Мне надо к матери, у меня там рабочие материалы. – Но на лице Джо Марк видит страх потерять его, страх, что не угодил. – Скажи свой номер телефона.
- Почему ты меня спросил, католик ли я? – спрашивает Джо, когда они обменялись номерами, как будто теперь чувствует себя вправе получить больше информации.
- Так ты же на шрамы дрочишь. Естественно, мне захотелось выяснить, почему у тебя такой фетиш, телесные повреждения.
- С тем перцем, который тебя разукрасил, ты так не любопытствовал.
Марк мило улыбнулся. Точнее, у другого человека такая улыбка, наверное, выглядела бы мило.
- Мне было все равно.

- Меня не было дома, - говорит он Дэвиду вечером по телефону. – У меня было спонтанное свидание. Типа спонтанного самовозгорания, ага... Да так... Отличный секс, но я люблю помоложе и посмазливее.

*
Дэвид вернулся в родные края - с новым галстуком для партнера, с историями для местного телеканала, со множеством идей.Поэтому всю следующую неделю Роршах был очень занят, и когда ему позвонил Джо, даже сразу не сразу понял, кто это.
- Замотался с работой, времени совсем не было, - ответил он. - Кстати, меня по телевизору покажут. В новостях, после полуночи.

*
В их партнерстве Дэвид был Джон Леннон, Марк - Ринго Стар.
Дэвид обаятельный и инфантильный, Марк – отталкивающий, но работящий.
Они обсудили свои будущие интервью заранее, когда тираж их первой книги раскупили.
- Ты автор концепции, а я твой трудолюбивый соратник. «Хотелось бы особо отметить работу моего художника, Марка Адлера, без которого наши невероятные графические истории не увидели бы свет», вот в таком духе. Мне тоже реклама не помешает.
СпервымиинтервьюДэвидблестящесправлялсясам. Но теперь пара комиксистов стала местной знаменитостью, и Роршах тоже должен был предстать перед камерой.

Их развели по отдельным гримеркам. Девушка-гример старательно замазала лицо Марка слоем грима.
Когда он вошел в студию, Дэвид так и вскинулся.
- Что вы с ним сделали? Веснушки – это его характерная черта. Вы же знаете - Роршах! – обвел он съемочную группу негодующим взглядом.
- Остынь, Дэвид, - сказал Марк, которому стало как-то неловко. – Обуздай свои фантазии. До эфира пять минут.
На него посмотрели с удивлением – голос у Роршаха такой низкий и солидный, какого не ожидаешь от подобного заморыша.
Единственным, кто не обратил внимания на его слова, был Дэвид.
- Возмутительная некомпетентность! - бросил он напоследок ведущему, выхватил из поясной сумки винтажную фляжку, намочил полу рубахи в коньяке и быстро, но тщательно, вытер Марку лицо. Все глядели на него, потеряв дар речи.
- Дэвид у нас босс, заботится о фирменном имидже, - объяснил Марк, вновь обретя хладнокровие. – Вот и рассердился, что с ним не проконсультировались заранее.
Уже горели прожекторы, Дэвид со все еще оскорбленным видом заправлял рубашку в штаны, кто-то начал обратный отсчет перед эфиром.

*
Джо пришел в гости с сумкой еды и набирает на домофоне номер квартиры. Марк выбирается из постели в свитере и спортивных штанах, кладет планшет на стол, открывает дверь подъезда, замок на входной двери, заходит в ванную. Мытье он до сих пор откладывал, потому что было слишком лень вылезать из постели, да и холодно.«Заходи, располагайся,» - кричит он из душа.

Квартира, которую снимает Роршах, обставлена в знакомом духе минимализма.
Одна стена обита пробкой, к которой приколоты эскизы. Джо с удивлением разглядывает раскадровки и концепции персонажей.
- Значит, ты этим и правда на жизнь зарабатываешь? – оборачивается он.
- Нет, блин, - утомленно отвечает Марк. – Врал всю дорогу.

Джо рассматривает эскизы поближе.
- А вот это... что если какой-нибудь пацан попробует сделать такое дома?
Марк пожимает плечами.
- Не люблю детей, - безмятежно отвечает он, и поднимает брови в ответ на шокированный взгляд Джо. – Вообще-то я их с детства ненавижу.
- Ты как? – осторожно спрашивает Джо.
Марк в полосатом махровом халате вытирает полотенцем голову.
- Нормально.
Он косится на Джо снизу вверх и бросает полотенце на спинку стула. Падает на кровать, заползает под одеяло, одновременно стаскивая халат, и приглашающе хлопает по простыне.
- Ты весь день в постели пролежал?
- Так ведь без разницы, где работать.
- Как ты себя чувствуешь?
- Ну, ты же помнишь, от чего мне легче, - улыбается Роршах.

Джо разделся по-солдатски быстро, и теперь лег, накрыв Марка собой, но опираясь на колени и локти, чтобы не придавить. Он жадно целует его лицо: корни волос, виски, веки. Он касается губами твердой скулы, двигается вниз к челюсти, чувствуя нежную свежевыбритую кожу. Осторожное дыхание едва слышно: Джо открывает глаза и встречает внимательный взгляд.

*
Они уже засыпали. Но вдруг Марк встрепенулся.
- Ох ты ж, ё. Я подарок забыл купить. У партнера день рождения завтра. Ты спи.
Он вскочил. Наверное, собрался заказать что-то по Интернету, подумал Джо и провалился в сон. Когда он проснулся, было уже светло, Марк стоял перед окном в серых спортивных штанах и вытирал волосы. Стоящие торчком темно-рыжие вихры.
- Это что? – обалдел Джо.
- Это? За подарок сойдет, Дэвиду.

*
- Спасибо.
Дэвид, переполненный чувствами, не говорит больше ничего и склоняется к отныне рыжей голове Марка, чтобы вдохнуть осенний запах растительной краски. Он касается губами виска рядом с уголком глаза, случайно.
От этого прикосновения и руки на плече звуки замирают вдали – общий смех зрителей и визг незнакомых подружек Дэвида.
Они наедине, в мире хрупком и совершенном, полном запаха рыжих осенних листьев.
Марк с трудом открывает глаза, освобождаясь от наваждения.
- Хватит меня дразнить, - ворчит он. Тон соответствует его персонажу, слова – вряд ли.
- Роршах, - шепчет Дэвид ему в висок и выпрямляется с сожалением.
Марк сразу открывает глаза. Он следил за собой, и ни один мускул лица его не дрогнул за это время. Сразу сфокусировать взгляд не получается – перед глазами пестреют цветные пятна и линии. Постепенно они сгущаются в смеющиеся лица.

*
- Ко мне Дэвид зайдет, - оборачивается Марк на Джо, кладя трубку. – Мой партнер. Он тебе понравится.
- С чего ты взял?
- А он всем нравится.
- Он тебя все время трогал. Даже по телевизору.
- Да, Дэвид всегда так. Не волнуйся, он меня не домогается. Он вообще не по этой части.
- А что ж тогда?
- Говорит, с детства мечтал.
- Очем?
...О коллекционной фигурке? О том, чтобы лапать парней, и репутация не страдала? – задумался Марк. Оба ответа выглядели не очень. Он пожал плечами.

*
Дэвид высокий и широкоплечий, но какие-либо физические нагрузки (помимо атлетического секса) ему неведомы. Форма его чисто природная, включая уютный жирок над поясом.
- У тебя, наверное, работа сидячая, - говорит Джо напрямую, после обмена приветствиями. – Не думал чем-нибудь заняться для поддержания физической формы?
- Джо работает фитнес-инструктором, - пояснил Марк.
- Да, ты говорил, Роршах, - улыбнулся Дэвид, ничуть не смущенный. Это имя он произносит с явным удовольствием. – А тебе бы не повредило впустить в свою жизнь искусство, Джо. Вообще-то, - он просиял, словно ему пришла в голову блестящая идея, - тебе стоило бы почитать Германа Гессе.
- Вот это было лишнее, - отметил Марк, как независимый арбитр. – Теперь ему придется сказать, чтобы ты поменьше жрал.
- Во что вы играете? – спросил Джо вместо этого.
- Мы поддерживаем наше творческое взаимодействие, - любезно объяснил Дэвид и дотронулся до небритого подбородка Марка небрежно, как будто это было не чужое лицо, а его собственное.
Щеки у Джо запылали.
- Что такое? – сказал Роршах, заметив, что он изменился в лице.– Все в порядке, он не гей.
- То есть это для тебя нормально.
- По взаимному согласию между двумя взрослыми людьми что угодно нормально.
- По взаимному, значит, - еще тише сказал Джо.
- Ага.
Дэвид наблюдал за этим диалогом завороженно и без какого-либо стеснения, будто в кино. Следующий момент заставил его почувствовать, что сцена разворачивается все же здесь, в реальности.

Дэвид потирает скулу, удивленно глядя на Джо большими глазами олененка Бэмби.
- Ты меня вот сейчас очень разочаровал, Джо, - говорит Марк сухо. – Убирайся.
- Вот так, сразу?
- Ага.
- То есть ты хочешь променять того, кто тебя любит, правда, любит, на того, кто тебя использует, и...
- Слушай, Джо, секс был обалденный, но он не стоит этой херни. Я говорю тебе прощай.
Джо уходит.
- Роршах... Ты предпочел меня сексу? Обалденному сексу? – Спрашивает Дэвид.
- Да. Я сравнил, все взвесил, и... в общем, да.

Пигмалион делает глубокий вдох и глядит на свое творение.

- Может быть, - говорит ему Роршах, - и я когда-нибудь скажу: «Я прожил свою жизнь свободным от компромиссов и ухожу во тьму без жалоб и сожалений».

Под эту цитату из любимого персонажа Дэвид садится на край кровати. Он осторожно обнимает Марка за плечи, и оба сидят так, в молчании.
запись создана: 22.02.2015 в 22:03

@темы: слэш, мое, txt

04:04 

ivor seghers
заморский провинциал
Слэш по фильму "Прометей"
Название:Псалом Давида
Персонажи: Фассбендер в роли Дэвида + Макэвой в роли оригинального персонажа
Рейтинг: NC-17
Бета: Jenny. Ien, спасибо!
Краткое содержание: Никто не знает, что чувствуют андроиды.

*читать дальше

Продолжение в комментариях

@темы: слэш, мое, XXFM

01:07 

Законы Мерфи, слэш

ivor seghers
заморский провинциал
Название: Законы Мерфи
Автор: ivor seghers
Размер: миди (18000 слов)
Пейринг: персонажи с внешностью и некоторыми характеристиками Фассбендера и Макэвоя
Жанр: можно читать как слэш RPS AU, можно как гей-ориджинал
Рейтинг: R
Предупреждение: упоминания гета и бисексуальности. Пара цитат из X Men 1st Class.
Краткое содержание: Воображаемый фильм, в котором Макэвой – шотландский профессор психологии, а Фассбендер – ирландский гуманитарий и лиричный забулдыга.

Источник вдохновения - эти кадры:


И эта цитата из интервью Фассбендера и Макэвоя:
What special power for dating would you chose?
Fassbender: To make people feel comfortable. *blows a kiss*
McAvoy: To say the right thing, always.

С благодарностью к [J]Crimson Sharpe[/J] за то, что эта история началась (вот что я имел в виду, когда упомянул, что Себастьян в чем-то похлеще Брэндона Салливэна), и к профессор секс за то, что она продолжилась.

«Люди интересуют меня больше, чем их принципы, а люди без принципов интереснее всего». Оскар Уайльд

*
Я в маленьком городе.
И город Себастьян, центр округа Веро-Бич, США, - крохотный городишко втрое меньше Белфаста, и журнал мой называется «Маленький город».
Журнал, собственно говоря, не мой, я работаю по контракту с издательским домом. Но пока на третьей странице после слов «главный редактор» стоит «Себастьян Мерфи», я действую так, как будто он мой. Себастьян Мерфи – это мои имя и фамилия.
Недурное совпадение, скажете вы. А я отвечу, что это недаром. После долгих пьяных блужданий в лондонской ночи я вернулся в номер и обнаружил на экране ноутбука невесть откуда появившуюся страницу: «город Себастьян, Флорида». Жизнь мою в то время перекосило, и я решил резко вывернуть ее наизнанку. На следующий день я обнаружил в ящике письмо о вакансии и подумал, что это судьба. Если уж кто-то назвал город в мою честь, какая разница, что я появился на свет лишь сто лет спустя после этого. О прочих импликациях имени Себастьян я расскажу позднее: они не для первого знакомства.
Моя фамилия, Мерфи, – на третьем месте среди самых распространенных ирландских фамилий. Вы знаете про Лигейю Мерфи, автора ирландского этимологического словаря? Нет? Значит, вы не языковед и не кельтолог. Как бы там ни было, я не однофамилец, а родственник. Это была моя мама. Она не так давно умерла в Северной Ирландии.
Почему, спросите вы, я вам это все рассказываю? Потому что у меня чрезвычайно сильно развита потребность рассказывать о своей жизни. Этим я занимаюсь все время. И даже, как видите, получаю за это деньги.

Но уж про законы Мерфи вы знаете? Да ладно, про них любой неудачник знает. Так что, если не знаете, я рад за вас. Вот для таких как вы - для тех, кто слышал их погребальный звон, но не знает, где он - я и пишу свою редакторскую колонку под заголовком «Законы Мерфи».

Эти законы, все семь, написаны у меня на гербе, или на щите (странная мысль), или на скрижалях, и всплывают вразнобой в моей голове в разные моменты моей жизни.

«Всё не так просто, как кажется» (Закон Мерфи 1)

Я иду домой по опустевшим улицам и размышляю о галеристе, с которым я сегодня познакомился. Выпитое шампанское постепенно выветривается, предупреждающе мигает светофор, редкие машины шуршат по остывающему асфальту Себастьянских улиц, налетает ночной ветерок, развеивая влажную жару. Мои шаги складываются в неспешный ритм.

Как обнаженность стирает различия!
Нас разлучает с одеждою случай.
Как далеко от мирского величия
страсти презрение к благополучию.
Рвется приличий подстрочник муаровый -
не ожидал такого улова я,
и, не допев еще песенку старую,
вновь одержим, затеваю я новую.

Реджинальд весь такой прямой и практичный, думаю я. Чувствуется, что не будет неприятных сюрпризов. И главное его огромное достоинство – он не похож на Джонни настолько, что я не буду наконец-то их сравнивать. Он более мужественно выглядит. Мы с ним ближе друг к другу по росту. Даже имя у него редкое и с претензией, а не такое ситцево-простенькое, как у Джонни-боя.

Дома я нахожу сообщение от Джонни: он позвонил, пока у меня был выключен телефон.
- …Перезвони пожалуйста. Можешь не обращать внимания на разницу в часовых поясах.
Я гляжу на мобильник, как Нео с двумя таблетками на ладони. Ну и конечно, тыкаю в зеленую кнопку, какой из меня герой боевика.
- Я за тебя беспокоюсь иногда, - говорит мне Джон, взяв трубку.
Он так может, с места в карьер, без здравствуй, без как дела.
- Почему ты беспокоишься? Мы ведь вроде бы уже не вместе, - осторожно говорю я.
- Почему я беспокоюсь, ты никогда не поймешь, - устало отвечает мне Джонни. – Ты никогда не поймешь, что такое ответственность. За людей, за отношения.
- У меня работа ответственная, - осторожно возражаю я, сразу, как по волшебству, начиная оправдываться. – Руководящая должность.
- Ну, что с тебя взять, - говорит Джонни. В его голосе усталость и какая-то беззащитность. Та самая, которая неизбежно вызывает у меня желание прыгнуть на самолет в Лондон, умыкнуть его, спрятать в уединенном замке, где до него никто не доберется, и кормить его любимыми чизкейками и пирожками с мясом.
- Что у тебя случилось? – пытаюсь я разобраться в ситуации. – Что-нибудь в семье?
- Все в порядке. Конечно, есть некоторые трудности, но без них невозможен семейный союз взрослых людей. У Мэтью вот зубки режутся. Коренные. Просто период, который нужно пережить.
Из трубки доносится что-то похожее на мяуканье, затем успокаивающее бормотанье Джонни.
- «Вот и сейчас, извини за неровный почерк», - цитирую я.
- Твои фирменные шутки, ну конечно, как я мог о них забыть… - отзывается Джонни, но яда у него хватает ровно до конца этой усталой реплики. - Ну вообще-то да, я с тобой разговариваю, чтобы не вырубиться, я сейчас с Мэтью сижу. Понимаешь, Маргарет тоже нужно поспать, хотя бы под утро. Вот она меня и попросила… А мы не можем нормально спать, нам слюнки мешают... да?
Я поспешно отрываю трубку от уха.
- Ты хоть предупреждай, - говорю я, поднося к губам торец мобильника, - я чуть не сблевал тут.
- А между прочим, зубки когда-нибудь резались у всех. И у тебя тоже. Ты пытаешься спрятать голову в песок и исключать себя из круговорота жизненной энергии человечества. Вот я присутствовал при родах, и…
- Джонни! – кричу я в панике. - Джонни, я уважаю твою жену заочно, но не надо мне рассказывать про процесс ее деторождения. Я выпил один несчастный стакан виски и хочу удержать его в себе.
Нет, это уже не младенец плачет. Я слышу, что Джонни на том конце провода хлюпает носом.
- Ты самоустраняешься при помощи своего алкоголизма, - подводит он итог. – Думаешь, я не хочу сейчас выпить стакан виски и лечь спать? Хочу. Уже третий день хочу. Но у меня нет такой возможности, потому что я взрослый ответственный человек, в отличие от некоторых.
Я вижу определенный логический изъян в его рассуждениях – но отсутствие логики никогда не мешало доктору психологии Джону Макнайту выносить людям мозг.
- Ага, - только и говорю я смиренно. За годы нашего знакомства я научился понимать, когда надо перестать сопротивляться и постараться расслабиться.
- Вот видишь. Если бы у тебя были дети...
- Ну давай, давай, прочти мне сонеты Шекспира номер один и номер два.
Только бы не стал рассказывать про грудное вскармливание.
- Маргарет гораздо тяжелее приходится… - начинает он как по заказу.
- Блядь, Джонни, - говорю я обреченно.
- Прекрати ругаться, - отвечает он. Его далекий голос звучит почти нежно.
- Я еще даже не начинал.
Он всхлипывает в трубку и мурлычет какую-то песенку. Это наша песенка, разбираю я. Про шляпу по имени Джонни и голубой чепчик по имени Элис. «Johnny Fedora met Alice Bluebonnet in the window of a department store…»
Я заваливаюсь на диван - в конце концов, мне утром рано вставать - и чувствую, что меня тоже разбирают пьяные слезы.
- Ты хоть один? – тихо спрашивает Джонни.
- Как перст, - с готовностью откликаюсь я.
- Что-то ты подозрительно рано. Или Он уже заснул?
Такое впечатление, что у Джонни особо усовершенствованная версия гей-дара, которая срабатывает, стоит мне заинтересоваться другим представителем нашего с ним пола.
- Бххх, я с тебя хренею, Джонни. Ты меня опять подозреваешь в каких-то мужиках. И кстати, это уже давно не твое дело.
- Я лежу на диване с Мэттом, - сонно сообщает Джонни мне в ответ. – Мэтт вроде заснул, а я не буду спать, чтобы не задавить его случайно. Тут вокруг всякая хуйня разбросана, упаковка сока, памперсы. На мне серый спортивный костюм…
Я содрогаюсь - трудно сказать, от чего больше, от возбуждения или отвращения.
- Ты разрабатываешь новую методику лечения гомосексуализма? – догадываюсь я, - По аналогии с электрошоком? Передай Римской католической церкви, что твое средство эффективно.
Джонни смолоду был знатный экспериментатор.
- Себастьян, - говорит он, - прочные отношения вообще-то возможны при любой ориентации. И твоя личная жизнь это череда провалов не из-за твоей бисексуальности. Я от тебя ушел не из-за твоего пола, а из-за твоего отношения к любым обязательствам, которые…
Я начинаю плакать, давясь крупными слезами, и умолять:
- Джонни, ну отъебись от меня пожалуйста, ну что тебе стоит!
- Все-таки ты совсем опустился, Себастьян, полная деградация личности, - удовлетворенно отмечает Джон и отключается.
Наверное, думаю я, надо было уехать не в Америку, а в Новую Зеландию.

Жалобно матерясь, я выдергиваю, одну за другой, застрявшие у меня в боку, в полном соответствии с моим именем, метафорические зазубренные стрелы. От боли нет сил перебраться в спальню и даже выключить свет. Я сворачиваюсь на диване, прижав ладонь к ребрам, под которыми еще стучит мое окровавленное ирландское сердце. Так я и засыпаю. Просыпаюсь оттого, что в комнате светло, и электрическая лампа потускнела в лучах зари. Вот так бы и это несчастное чувство!

Я бреду в ванную, залезаю под душ и неистово, с чувством глубокого стыда, дрочу на заплаканного Джонни в сером хлопковом спортивном костюме. Как он и сказал, полная деградация личности. Все-таки доктор психологии, не хрен собачий.

Затем я в одном полотенце курю перед окном, глядя то на просыпающийся город, то на страницу Джона Макнайта в Фейсбуке. Там со вчерашнего дня ничего не изменилось: все те же несметные миллионы последователей, или друзей, или как это сейчас называется. Ну конечно, все-таки основоположник нового направления в психологии. Все то же свежее фото: размордевший шотландский мужик с профессорской бородкой, я тщетно искал бы там прежнего Джонни. И стремные, стремные названия новых статей вроде «Сотворение жизни: зависть к матке на фоне текучести гендерных ролей».

*
Мы с Джонни познакомились в университете. Впрочем, туда он пришел не Джонни, а маститым ученым Джоном Макнайтом. До того он окончил Эдинбургский университет, получил в восемнадцать, кажется, лет, степень доктора математики. В восемнадцать лет степень доктора математики, только вдумайтесь в эти слова! А затем, очевидно с той же легкостью, превзошел премудрости психологии, и уже как профессор приехал преподавать эту науку в Белфаст.
В общем, Джонни был вундеркиндом. А я, мягко говоря, нет. К своим двадцати пяти я успел помотаться по Европе и освоить немало экзотических профессий, таких как массажист в Черногории, грузчик апельсинов в Барселоне и англоговорящая няня в Париже, но высшего образования так и не обрел. Потом я вдруг выиграл стипендию в Университете Белфаста. Я регулярно рассылал мотивационные письма с подборками своих опусов в разные образовательные учреждения - не особо целясь, а так, по наитию. И вот мне повезло.
В общем, я даже чуть старше Джонни, но он был как бы преподаватель, а я как бы студент.
Однако познакомились мы не в аудитории, а на дорожке перед учебным корпусом, после занятий. Стояла теплая, приветливая осень.
- Ласточка, ты мне не поможешь? – остановил я его, спешащего по дорожке, осененной золотом лапчатых каштанов. На нем был строгий темно-синий костюм, на мне - удобная толстовка с эмблемой университета и драные джинсы.
Надо сказать, когда поездишь по свету с мое, глаз наметывается. И по этим, взметнувшимся на меня из-под каштановой челки, синим в цвет сентябрьского неба глазам я увидел, что их обладатель способен на многие приключения.
- В чем именно помочь? – сухо спросил он с явным акцентом.
- Не помереть со скуки. Шутка! Проверить перевод. Посмотри, как выглядит вот это четверостишье на взгляд англичанина?
- А отчего ты не спросишь об этом кого-нибудь из своих знакомых? – спросил он, но не с раздражением, а с любопытством.
- Знакомые будут льстить. Даже если и не будут - они ирландцы, они пожалуй насоветуют исправлений. А ты ведь шотландец, правда?
- «Aye», - подтвердил он и взял у меня из рук листок.

«Слагая вечные стихи, я слышал,
как мне хвалу поют за мой правдивый глас.
Тот высший разум, что во мне сейчас,
звучит, бесценен, раздаваясь свыше.

Я трогал все: огонь, плоды и юность;
Мне ведом хлад зимы и лета жар;
Я все нашел, меня не задержал
гранит преград. Но где же ты, Фортуна?

Я развлекаюсь зрелищем витрин,
слежу за банками, где счастья вид так узок:
чреда нулей, а впереди «один».

Я удивляюсь - ведь в объятьях музы
не хуже я, чем важный господин,
но нет мне ни воды, ни солнца, ни арбузов».


- Ну, например, здесь я вообще не понял, - ткнул он в последнюю строчку. – Почему нет?
- Шарль Кро никак не доберется, - объяснил я.
- Почему не доберется? Откуда? – стал он допытываться, испытующе вздернув бровь.
- Знаешь, бывает: собираешься-собираешься куда-нибудь, и никак. То в другое место пора, то выпьешь и не доедешь.
Он оглядел меня крайне скептически.
- А почему арбузы? Это у тебя с каковского перевод?
- С французского.
- Любите вы, ирландцы, французов.
- Ну, не только французов, - застенчиво скалюсь я.
- Я Джон Макнайт, профессор психологии, - официально представился Джонни, со своей избыточно четкой артикуляцией. И почему-то в ту секунду, когда он в одной руке держал листок со стихотворением, а другая его рука оказалась в моих ладонях, странное довольство охватило меня. Как будто замкнулся контур. Запели скрипки. То ветерок донес до нас звуки репетиции самодеятельного оркестра.
- Профессор психологии! Вот здорово! Я как раз гадал, какой бы еще предмет выбрать, мне одной дисциплины для количества часов не хватает.
- А ты, значит, вечный студент.
- Нет, я вечный жид, - демонически хохочу я и цитирую немецкого поэта-романтика Кристиана Шубарта, видного деятеля движения "Буря и натиск". - «Из темного ущелия Кармила / На солнце выполз древний Агасфер». Шутка. Вообще-то я наоборот, наполовину немец.
- На какую это половину?
- Подозреваю, что на лучшую! Только она пока не проявлялась.
- Подумай об этом, - он с коротким кивком возвратил мне листок.
- Спасибо. Буду счастлив увидеться в аудитории, профессор. На вас глаз отдыхает.
Он прожег меня взглядом цвета ацетиленового пламени и зашагал прочь, но, сделав несколько шагов, остановился.
- Эй! Как зовут-то тебя?
Смущенно ковыряя кроссовкой щебень на дорожке и, кажется, краснея, я ответил.
- Себастьян Мерфи.
Мое имя звучит просто неприкрыто, пламенно по-пидорски. Я перестал комплексовать по его поводу, только когда содержание пришло, так сказать, в гармонию с формой. Природа взяла свое. Имя покрасило человека.

В ту пору я еще стеснялся своего имени, каждый раз представлялся по-другому, а потом забывал и путался. А Джонни меня, значит, застал врасплох и подловил. Это был первый раз, когда Джонни удалось меня смутить. Но отнюдь не последний.
И после этого он еще утверждал, что я первый начал подбивать к нему клинья.

*

На работу я как обычно пришел первым. Затишье, номер только что сдали, в это время месяца в редакции так рано никто не появляется, кроме вашего покорного слуги, который уже обязан думать о заделе на номер будущий. И вот еще Мэри-Клер показалась, темные кудри собраны на макушке в игривый хвостик, в руках картонка с двумя стаканами из кафе. Она проследила за тем, как я, помятый и небритый, осыпался в кресло, словно умирающий феникс, и там застыл.
- Тяжелая ночка, босс? Кофе? - И рассмеялась от избытка чувств.
Я растер лицо рукой.
- Да уж, старость не радость, чего. Спасибо, - я протянул руку за стаканом. - Ты мой отдых воина, - добавил я в порыве признательности.
Мари-Клер в меня слегка влюблена, во всяком случае, она часто хихикает, весело с огоньком выполняет свою работу и одевается в подобие костюма американской школьницы, предоставляя мне созерцать свои загорелые ноги в носочках. Нет, конечно, во Флориде и климат всему такому способствует, но мне хочется верить, что это для меня. Иногда я думаю, что надо собраться с силами и предпринять какие-нибудь непристойные действия, но все как-то недосуг.

- Напечатай вот интервью, - прошу я, сбрасывая файл звукозаписи с мобильника ей на почту. – С директором галереи. Повторы всякие убери, вводные слова. Только не переусердствуй, сохрани живую интонацию, чтобы не выглядело как диалог из Джейн Остен.

Я отпиваю кофе и стараюсь сфокусировать взгляд на мониторе. Кофе сладкий и с молоком, брр. Вот такой кофе всегда пил Джонни-бой и перемазывался пеной с корицей, когда ж меня отпустит.

- Кхм-кхм, про кубинские национальные жесты и про секс тоже печатать? – спрашивает Мари-клер через некоторое время.
- Да разве же это секс, - отзываюсь я рассеянно. – Баловство одно… Ой бля. Короче, нет. Не надо.
Мари-Клер ухихикивается. Через несколько минут это начинает меня раздражать, тем более что она тактично старается сдерживаться, и я беспокоюсь, что ее в юном цветущем возрасте сразит апоплексический удар.
- Я выйду покурить на полчаса, а ты пока успокойся. Хочешь, еще кофе тебе принесу, в возмещение психологической травмы.
Она поднимает на меня голову, сползает под стол и начинает там рыдать.
Я, от греха подальше, выхожу. Выкуриваю пару сигарет, покупаю высокий стакан горького, как моя жизнь, черного кофе с фирменным старбаксовским запахом жженой тряпки и выпиваю половину одним духом. Вот, совсем другое дело.

- Вот тебе твоя гадость, - ставлю я на стол Мари-Клер стакан капучино. – Если будешь ржать надо мной при сотрудниках, я тебя накажу, потому что хорошие девочки так не делают.

Она в ответ вибрирует и побулькивает, как закипающий чайник. Я наклоняюсь сзади и кусаю ее за край уха. Она затыкается полностью и мгновенно, и оборачивается на меня с совершенно круглыми глазами. Но я уже выпрямился, и в ответ только поднимаю брови, на манер «Поняла? То-то же»..

В редакцию начинают сходиться сотрудники.


*

Это на женщин меня тянет таких, у которых столь же незатейливые эмоциональные потребности, как у меня самого, и единственный вопрос, который периодически возникает в отношениях – что сначала, секс или пожрать.

А мужчины, в которых я влюбляюсь – с исключительно тонкой душевной организацией.

Бывало такое, что после прекрасного свидания я отвлекался – сразу столько дел появляется, когда сбросишь сексуальное напряжение. Бывало, что я некоторое время не искал человека, думая, что он, если что, сам меня найдет. А потом обнаруживал, что если он от меня чего-то и хочет, то исключительно крови моей - за такую мою невнимательность. Теперь я стараюсь быть разумнее. Если я благодарен, надо об этом сообщить, а не считать, что и так все понятно. Я заказываю цветы. Лилии. Белые. Белые с розовым. По середине лепестка идет темно-розовая полоса с какими-то родинками, пупырышками и сосочками. Очень неприличные цветы.
- Они ведь у вас пахнут, да?
- Конечно, нет! – с готовностью отвечает девушка. – Они совершенно безопасны для аллергиков.
- Бред какой-то. Кому нужны цветы, которые не пахнут? Это все равно что женщина резиновая.
- Тогда вам надо из Израиля, - предлагает продавщица, подумав. – Они будут подороже.
- Давайте, без проблем. Только чтобы настоящие.
- Ага, и тычинки, значит, не обрывать. Что напечатать на карточке?
- А вы под диктовку нормально запишете? – усомнился я.
- Для того и живем! – залихватски отзывается она.
Я позволяю себе усомниться.
- Перевод стихов предтечи французского сюрреализма Шарля Кро?
- Можете прислать по электронной почте, - отвечает продавщица после короткой паузы, говоря медленно и раздельно. – Мы распечатаем.
Правило № 31 работников продаж: если клиент кажется вам психически неуравновешенным, будьте с ним полюбезнее и сдерите втридорога».

«Мх-мх-мх, думаешь кого-то соблазнить своими широкими бюргерскими жестами?» – ехидствует мой внутренний Джонни. Он угребает меня даже на расстоянии. Он оставил по себе прочную память в моем Суперэго – да-да, и жаргон его профессиональный мне тоже прекрасно помнится.

Лилеи цветок!
твоим благородством
над нашим сиротством
алеет восток.

читать дальше


*
«Если четыре причины возможных неприятностей заранее устранены, то всегда найдётся пятая». (Закон Мерфи 4)

Я направляюсь к двери, доставая из кармана ключи, чтобы запереть офис.
Звонит телефон. Номер Джонни.
Я нажимаю кнопку и молчу. Со мной здоровается женский голос.
- Что случилось? - в панике кричу я.
Единственная мысль, которая приходит мне в этот момент – что Джонни погиб, и выяснилось, что он оставил в завещании какое-нибудь распоряжение насчет меня. Например, опубликовать мои письма к нему в многотиражном гейском журнале.
- Что с Джонни, он жив?
- Он в ванной. Десять минут назад был жив, - довольно хладнокровно отвечает Маргарет. - Я знаю, Себастьян, что вы с Джоном раньше жили вместе.
- Нет, не жили, - отпираюсь я. – Только встречались на выходных.
- Мне кажется, в отношениях со мной Джонни что-то недополучает. Вот я и решила с тобой посоветоваться, - говорит Маргарет, которая, вспоминаю я вдруг, специализируется на семейной психологии.
- Я сомневаюсь, что я могу помочь, все-таки мы разные люди, - начинаю мямлить я, но Маргарет это игнорирует. Сразу видно, решительная женщина.
- Вот например, иногда я вижу, что Джон испытывает явный дискомфорт, ходит по дому, ноет, ворчит, куксится, придирается ко всему, припоминает какие-то старые обиды, и это может длиться часами! Как ребенок-трехлетка, который подцепил простуду в детском саду. Он не идет ни на какой разумный диалог. И все заканчивается слезами.
- Вот прямо ревет? - сочувственно переспрашиваю я.
- Моими слезами, - натянуто отвечает Маргарет.
- Э, извини.
– Что мне делать?
Ну ладно, это в принципе простой вопрос.
- Надо его запихать в постель и дать ему чашку какао, тогда ему легчает. Он любит с зефирками.
- Да, разумеется, но как запихать?
- Ну как, силой конечно. Встряхнуть хорошенько, чтобы не отбивался, раздеть, насколько получится. – (Следующий этап я пропускаю, вовремя вспомнив, что разговариваю с женщиной и матерью). – Он ведь мелкий. Правда, в последнее время он здорово изменился, сейчас его, наверно, даже я не подниму.
На той стороне провода задумчивое молчание.
- Что же, спасибо, - подводит итог Маргарет.
- Лишь бы на пользу, - пожимаю я плечами и, застыв с ключами в руке, вслушиваюсь в гудки в глубоком недоумении: что это было?

*
Очень одинокое американское воскресенье. Весь городок как вымер. Я сижу посреди комнаты за круглым шатким столом и разговариваю с маленьким деревянным пингвином из антикварной лавки. Темное и светлое дерево, инкрустация. Я задумчиво отскребаю ценник от его блестящего бока. А что, Гамлету с черепом поговорить можно, а мне с пингвином нельзя? С пингвином даже гигиеничнее.
- Букет, конечно, ни к чему не обязывает, это естественно, что не звонит. Думаешь, не ждать, а позвонить самому? Но что, скажи, нас объединяет, какое я имею право?..
В антикварные магазины, секонд-хэнды и лавки Армии Спасения меня властно тянет в любом городе, где я оказываюсь, поэтому я быстро обрастаю разнообразными мелкими штуками: инкрустированные шкатулки, тыквы-горлянки, ракушки, пингвин вот… Джонни говорит, что любое мое жилище быстро становится похоже на квартиру престарелого педераста.
- …Ну, переспали на письменном столе, дело-то молодое. Это ведь, наверное, не повод, правильно?
Пингвин слушает меня внимательно, но, к сожалению, не пьет, а я сегодня купил две бутылки темного пива. Крепкого спиртного я не держу дома из принципа, но это помогает не всегда. Уже сейчас я знаю, что если открою вторую бутылку, то потом выйду в бар и догонюсь. Откуда я это знаю? Да просто знаю, и все. Так судьба стучится в дверь.
Так. Вообще-то это кто-то стучится о косяк.
Я оборачиваюсь. В дверях стоит очень красивая молодая мулатка. На шее у нее накручен огромный малиново-фиолетовый шарф, в руке матерчатая сумка из малиново-зеленых заплаток. Дверь комнаты окрашена синей краской, которая поблекла и облезает, обнажая прошлый слой, терракотовый. Чернокожая девушка смотрится на этом фоне просто отпадно. Эбеновые волосы ее собраны на затылке. Глаза любопытно вытаращены.
- У вас дверь открыта. Входная. Настежь.
Ключи, к счастью, не торчат из замка, как бывает, когда я возвращаюсь поздно ночью, а лежат на столе – я только что воспользовался полезным брелком-открывалкой в форме зеленого клеверного листа.
– Да, надо будет починить замок, плохо захлопывается, - отвечаю я. - Хотите пива? А то мне что-то одиноко.
Гостья зачарованно делает несколько шагов вперед, волоча за собой сумку. Однако она пока что благоразумно не дает согласия.
- Это кто у вас? – спрашивает она.
- Это пингвин, - представляю я. – А я Себастьян Мерфи.
- Агата.
- Очень приятно, - отвечаю я, думаю, что, наверное, надо было встать в знак приветствия, отпустить пингвина и протянуть руку, но и так все отлично образовалось: Агата уже села за стол и орудует открывалкой.
- Из Ирландии? – приглядывается она к брелку.
- Да. И я тоже.
- Из Европы, да? – уточняет она.
- Да-да. Из *этой* Ирландии, - отвечаю я и с любопытством ожидаю, что же моя гостья расскажет о той Ирландии, которая не в Европе.
Но она делает большой глоток и говорит:
- Я думала, только у девушек такие проблемы.
Проблемы? Какие проблемы? С Европой? С неопределенностью мировой карты? С тем, что очень хочется догнаться? Я опрокидывая остатки своего пива и вскакиваю с места.
- Вот что! Я вам что-нибудь приготовлю.
- Не трудитесь, - холодно говорит Агата, которая все еще настороже.
- Я не буду вас заставлять это есть, - заманчиво обещаю я.
- Вы бы лучше позвонили, - говорит она.
- Да не люблю я эту китайскую доставку. Дорого, и жарят они черт знает на чем.
- Этой, кому вы там хотели звонить, невозможный вы человек! – она сердито присасывается к пиву.
- И то верно! – в эту минуту море мне по колено, я залихватски подхватываю со стола телефон, извлекаю из бумажника визитку, набираю номер и говорю, глядя в окно, на раскаленные крыши двухэтажной Америки.
- Реджинальд! А я тут пиво пью. Я подумал, может, встретимся?.. Перезвонишь? Ага, конечно.
После этого позорного выступления я обливаюсь потом и с горящими ушами оборачиваюсь, чтобы обнаружить, что Агата расслабилась, как после хорошего массажа – надо полагать, услышала имя абонента.
Она уже никуда не спешит.

- Сюда бы красного вина сухого… - задумчиво говорю я, мешая курицу с шампиньонами и прованскими травами
- Я могу принести, - вызвалась Агата.
- Окей, сейчас объясню, как это сделать. Приносишь бутылку, выливаешь полчашки мне в сковородку, уносишь бутылку обратно, возвращаешься. Понятно?
Агата оказалась понятливая – через десять минут она уже уплетает курицу, а я умиленно гляжу на нее, подпершись рукой.
- Кушай, кушай, меня ее мама готовить научила. Хотя нет, вру. Мама научила меня готовить макароны с кетчупом, до курицы я своим умом дошел.
Как и все прекрасное, курица по-провански заканчивается, Агата дружески прощается и приглашает меня заходить, она живет наверху.
Надо отметить, что мы очень неплохо провели время. Если не вспоминать, конечно, о звонке.
Но я вспоминаю. Марсель Пруст вспоминал ведь о своей Альбертине? Вот так и я.
Светлый образ Реджинальда маячит в желтом закатном мареве над остывающими крышами, как Фата-Моргана, как мираж далекого прохладного источника, и кажется, бесконечно от меня удаляется.

*
Звонит телефон.
- Ты эмоциональный вампир, Себастьян, ты знаешь об этом? – серьезно говорит Джон Р. Макнайт. – Для тебя всё только повод для стихов. Только топливо для твоего хваленого вдохновения.
- Зерно на мельницу! – радостно подхватываю я, уловив знакомый мотив из Рам Даса.
- И ты даже не оправдываешься, - отмечает профессор. - Ты бравируешь своей хипповской идеологией.
- Стоп-стоп-стоп, Джонни, не стильно! – обрываю его я по-редакторски. – Какие хиппи? Вампиры ведь по природе своей готы.
- Ты мне зубы не заговаривай!
- Зубы! – радуюсь я. - Заговоры на зубы – отличное средство против вампиров. Как чеснок. Я не вампир, я сегодня готовил курицу с чесноком!
- Ты нетрезв, Себастьян, - с достоинством отвечает профессор и отключается.

*
Мне часто говорят, что у меня выразительное лицо. Экстатическими взглядами и дебильными улыбками оно выдало меня в ту осень, и Джонни сообразил, что я в него (будем называть вещи своими именами) влюбился, гораздо раньше, чем я понял это сам.

На лекциях Джона Макнайта яблоку негде было упасть. Не только галерка забита, как всегда, а даже на передние ряды не втиснешься: там собирался прекрасный пол. Придя, по своему обыкновению, чуть позже прочих, я медленно поднимался по ступенькам, озираясь в поисках места, и некая девичья стайка на третьем ряду потеснилась, уделив мне уголок у батареи.
Временами я записывал, когда слова казались мне любопытными, но привлекала меня более сложная задача: я рисовал портрет. Джон Макнайт ускользал от изображения: сколько я ни пытался, на бумаге оставалось только сладкое девичье личико. И я попробовал по-другому.

Нет никого на свете – лишь паренек
русый, шальной, вздыхающий заполошно.
Только и знаю, что звуки простых и ложных
слов молодых, и имя в расцветках ситца.
Селезнем я лечу, заслышав манОк,
и соловьем в ночи не могу забыться.
Я растекаюсь при нем в молоко и мед,
белкой струюсь по дереву Иггдрасилю,
соколом – ввысь! Как всегда, меня не спросили,
счет между нами идет не на «чья возьмет»,
а на спонтанные выплески сладкой силы.
Тех, кто отважился – заживо – ей продаться,
вновь создает сотворенный ими кумир.
С нами летит Аполлон в хороводе граций,
алчет и дышит, верша вековечный пир.

Как видите, желаемого в этих строках было куда больше, чем действительного. Разве что проскользнуло что-то из лекции - проф. Дж. Р. Макнайт говорил о юнговских архетипах. Читая свою обзорную лекцию, он не скрывал своего отношения к Карлу Густаву. Уже тогда профессор больше жаловал теорию, подтвержденную экспериментальными данными. Сам он работал в то время в рамках классического бихевиоризма. К концу лекции Джонни исходил ядовитым сарказмом, а я, дописав все, что пришло мне на ум – или в какое другое место - умиленно смотрел на него.
- Вопросы?
- Как вы относитесь к книге «Воспоминания, сновидения, размышления»?
- Вы ее читали?
- Да.
- Зря. Даром потратили время.
- Ничего страшного, - успокоил я его. - У меня его много.
Джон Макнайт ответил мне откровенно злобным взглядом. Я улыбнулся, чтобы сгладить неловкость. Тогда я еще не знал, что у Джонни времени нет ни минуты, с рождения и посейчас. Тяжела жизнь вундеркинда, и слышать, что у кого-то времени хоть отбавляй – ему как ножом по стеклу.

Популярность Джонни – продуманный проект, в который он вложил немало своего IQ (двести баллов, кажется - точно не помню, какой для человека максимум). Моя популярность как-то сама выросла вокруг меня, иногда я натыкаюсь на нее и удивляюсь. Теперь взгляд Джонни устремлен на самую престижную для психотерапевта премию Зигмунда Фрейда, и не удивлюсь, если он ее получит.

На странице Джона Р. Макнайта в фейсбуке появилось новое фото. Джонни с наследником на руках, в белой футболке. Я дрочу на его округлый веснушчатый локоть.
Боже, когда это кончится?

*
Мы с Агатой иногда встречаемся на лестнице: например, я возвращаюсь с работы, а она куда-то идет. Дом трехэтажный, лифта нет, чего бы не встретиться.
- Ты не знаешь, где в этом районе можно купить пуговицу? – спрашиваю я ее, после обычного приветствия.
- Ну… в доллар-сторе, может быть? – поднимает брови Агата. – А для чего тебе?
- Хороший вопрос.
О да, я оценил. Мне сразу пришел в голову десяток версий. Но я пока еще недавно знаком с Агатой, поэтому не излагаю их. А то ведь бывает у меня и так, как писал Уильям Батлер Йейтс, великий поэт моей родины:
«Нет, не от ветра увяли листья в лесу, -
От снов моих, которые я рассказал».
Я просто поднимаю руку с закатанным рукавом.
– Вот, отлетела с манжеты.
- ЧТО ЭТО У ТЕБЯ? – выкатила глаза Агата.
- Это номер, который был в концлагере у Виктора Франкла. Что ты так смотришь? Мне семнадцать лет было. Хорошо, что не на лбу.
- Действительно, - она некоторое время задумчиво кивает головой. – Посмотри внизу на полочке, - она показывает, где, оттягивая низ своей блузки. – Если это была приличная рубашка, в семидесятые, или когда там ее изготовили, туда обычно пришивали запасные.
Понятия не имею, когда ее изготовили, мы с Джонни ее купили в одном из наших походов по секонд-хэндам. Но я с любопытством заглядываю на ее изнанку – вдруг там и правда полочка, только совсем маленькая? Пара пуговиц обнаруживается ровно там, где Агата сказала.
- А ты здорово шаришь в конструкции одежды, Агата! – восторгаюсь я. – Где, ты сказала, ты работаешь?
Она, оказывается, высококвалифицированная швея, делает всякие навороченные маскарадные костюмы, которые не разваливаются после одного вечера, и моделирует свадебную одежду. А у нас в следующем номере как раз три полосы о ремеслах в современном городе. Я порываюсь слиться с Агатой в страстном интервью прямо на лестнице, она смеется такому пылу, явно польщенная, и ускользает, оставив мне адрес сайта и договорившись зайти.

*
Наш журнал «Маленький город». Наш город – пляжный флоридский городишко, эдакий Баден-Баден Америки. По сравнению с настоящим Баденом сосет с причмоком, но кто ж меня спрашивал? Меня просто спросили: сможешь поднять с нуля печатное издание о городских новостях? Спонсоры требуют такого стиля, чтобы перед Европой было не стыдно.

Правительство США решило еще лучше развить местный туризм. А то американские отдыхающие так и норовят свинтить в отпуск на Кубу, где за пятьсот баксов можно отлично отдохнуть две недели, да еще и сувениры домой привезти – ярко раскрашенные маски из кокосовых орехов, портреты Фиделя Кастро, дешевые сигары, настоящий кубинский ром, подрезанный карман, дизентерию и триппер. Местный депутат отхватил правительственных ассигнований под развитие туристической инфраструктуры в окрестностях Веро-Бич, а глава издательского дома Джонатан Кларк, чрезвычайно ушлый тип, с ним активно сотрудничает. Я спросил его: сколько дадут спонсоры? Сколько-сколько? Говно вопрос, с такими деньгами я способен поднять хоть целину, хоть член Барака Обамы наутро после инаугурации. Как говорится, дайте мне точку опоры, и я переверну мир. Пока что я переворачиваю предвзятые представления о журналистском деле – в редакции тот еще их рассадник.

Вот например, прочел я статью одного молодого дарования.
- Даже если у тебя талант, это не дает тебе право писать левой задней лапкой, Бен. Проверяйте свою информацию! Создавайте у читателя впечатление, что вам можно верить, – вещаю я на планерке. - А так ему ясно только, что его хотят наебать: «струя свежего воздуха, вихрем сбивающая с ног…» Что за струя вихрем, Бен? У тебя там водоворот? Турбогенератор? Как ты это себе представляешь? Образная система должна быть основана на реальности! Наш журнал – именно то, что связывает человека с реальностью городской среды. Мы пишем о настоящих, осязаемых вещах – где что найти, на что обратить внимание. Мы должны соответствовать! По всем параметрам - по качеству иллюстрации, по качеству языка! Только этим мы побеждаем в конкуренции с онлайн-ресурсами с их бесчисленными перепостами. Создавать с иголочки новый контент на основе окружающей реальности – вот наша цель!

Я по-джедайски эффектно выбрасываю руку вперед. В детстве я много играл в Люка Скайуокера.

- Если у тебя со зрительным воображением трудности – займись рисованием. Очень помогает представить себе, что и как. Придумаешь метафору – черти для себя схемку.
И самое главное! Словари! Скажем, Бен, ты нечетко представляешь, как выглядит струя: берешь словарь, читаешь простое определение. Как соберешься в тексте упомянуть то, чего сам не видел – сверяйся. Также к твоим услугам Википедия и словарь синонимов. Я бы с удовольствием переписывал статьи за тебя, Бен, я люблю эту работу. Но кто будет за меня ходить по светским тусовкам? Реклама, знаешь ли, сама себя не сделает…

Мари-Клер прилежно конспектирует. Корейская хохотушка Люша, наша принт-дизайнер, которую мое выступление не касается, потому что она и так занимается рисованием, пускает пудреницей солнечные зайчики. Очень классный солнечный зайчик, в этом закатном свете даже отчасти оранжевый. Я слежу за тем, как он лазает по стене, как мелкий подвижный ручной зверек. Затем встряхиваюсь и завершаю паузу.
- Спасибо, Люша, замечательная иллюстрация. Как раз к моей теме про непосредственность восприятия. Посмотрите, какой зайчик классный, прямо стресс снимает.

Затем я вспоминаю, как тенью сложенных рук на стене делать раскрывающую пасть немецкую овчарку, Шон-фотограф показывает аналогичную жабу, остальные экспериментируют кто во что горазд, и так мы все некоторое время оттягиваемся, все кроме двух членов коллектива, которые смотрят на нас, как на больных придурков. Это бухгалтер издательского дома, которая зашла поймать меня что-то подписать, и собственно автор перла, солидный мужчина двадцати двух лет отроду, который заботится о своем имидже успешного журналиста.

Мой взгляд падает на стенные часы. Пора, что ли, по домам.
- Идите, дети мои, и подумайте о том, что я вам сейчас рассказал.
Мне еще предстоит общение с бухгалтером. Я вытаскиваю сигарету, верчу ее в руках, затем – в Америке курить в помещении не принято – засовываю за ухо. Стрессы меня всегда вдохновляли. Бухгалтер всего пять минут говорит, а уже сколько у меня идей, я сейчас лопну, если не запишу.
- Один момент, - говорю я и начинаю строчить.
- Я вообще-то здесь по делу.
- Я хочу посвятить вам стихи, - откликаюсь я.
Если я буду посвящать стихи тем, благодаря кому они приходят мне в голову, соображаю я, посвящения получатся очень любопытные.

Мгновенья ловя, не забудь за грядущими прежних.
Ища новизну, сохрани для себя все, что мило.
Ошибку исправь – и прощенье рассветом забрезжит.
В великой игре, на санскрите зовущейся лилой,
довольно решить – и как выбор придет неизбежность,
хватает не лгать – и слова обретают волшебную силу.

*
«Из всех возможных неприятностей произойдёт именно та, ущерб от которой больше» (Закон Мерфи 3)

А когда позвонил Реджинальд? Ну да, все поняли.
Во время вечеринки.
Я даже не знаю, откуда я там взялся, на вечеринке. Я ведь недавно в Америке, у меня здесь и друзей почти нет, так, десятка два. В этот момент я, как сказал бы мой гениальный полусоотечественник Оскар Уайльд, «с виноградными листьями в волосах». И я такой, радостно хохоча и вытрясая из головы лозы и хмель:
- Ка-ак я рад тебя слышать, любимый!
Реджинальд смущенно, но, кажется, довольно, смеется. «Он любит выпить! Этим надо воспользоваться!» - я могу только надеяться, что в голову ему сейчас пришла именно эта мысль. Я отправляюсь на кухню и, не расставаясь с телефоном, с радостным смехом пытаюсь засунуть голову под холодную воду, чтобы хоть как-то протрезветь.
Ага, что-то воскресает в моей памяти и начинает, как зомби, там копошиться. Это все Джефри. Я сидел в баре, мы разговорились о месте литературы в человеческом существовании, и Джефри пришло в голову взять меня с собой на вечеринку, чтобы его бывший лопнул от зависти. Чтобы бывший обзавидовался – это святое дело! Я как бисексуал без комплексов и с несколькими стаканами за воротником горячо поддержал это блестящее начинание.
Вечеринка была натурально студенческая – а кем еще может оказаться человек, с которым можно в баре зажигательно потолковать о задачах литературы, как не студентом?
От всей души надеюсь, что им там всем хоть двадцать один стукнуло. Чтобы кто-либо лопнул, от зависти или от чего другого, я не заметил, но я после бутылки вообще не очень наблюдательный. Зато при такой легенде все девушки были наши – достаточно было нам с Джефом пару раз поцеловаться под их восторженный визг. На знаю, как этой внезапно обретенной женской благосклонностью воспользовался Джеф, а я вот порушил свою маскировку к чертям собачьим. Что выдало доблестного разведчика – волочащиеся за ним по земле стропы парашюта? Волочащееся за ним еще кое-что, что он не умеет удержать в штанах? Я уже приладился заснуть, головой не в салате, о нет, а в пышном декольте какой-то чернокожей отроковицы, когда раздался этот судьбоносный звонок.
И вот я над кухонной мойкой поливаю голову ледяной водой из удобного крана для мытья салата, мне гораздо лучше, я замечаю, что начал заниматься сексом по телефону, и одергиваю себя.
- Ты что ли еще не проснулся? Десять часов утра, - напоминает Реджинальд со своими обычными вежливостью и здравым смыслом. А он оказывается, хоть и человек искусства, а ранняя пташка!
- Десять часов утра?! – поражаюсь я, крутя головой. Вокруг и правда светло как днем. Здесь и там валяются прекрасные, бесчувственные молодые тела, местами в своих же телесных субстанциях, эх, не умеет пить молодежь.
Пора мне делать ноги из этого бунгало.
- Я сейчас в каком-то незнакомом месте, - докладываю я, - похожем на виллу на берегу моря.
Я выхожу на веранду и осматриваюсь.
- По-моему, где-то за городом.
До горизонта простирается океан, а справа и слева, сколько хватает глаз – пустынный желтый пляж. Отсюда ведь, - постепенно понимаю я, - пешком до города хрен доберешься. А как же мы с Джефом сюда забрались? Я осматриваюсь: Джефа нигде не видно, наверное, с бывшим помирился или будущего нашел. Ладно, я и сам вспомнил, на такси.
Тем временем Реджинальд приглашает меня пообедать.
- В полдень! Замечательно!
Я обнаруживаю на двери холодильника магнит с рекламой вызова такси, звоню, и вуаля!
Я даже успел окунуться в океане, и когда я сажусь в такси, в волосах у меня уже не виноградные листья, а песок и крабы.
Мне рассказывали, что в пьяном виде я милый и забавный. Я, пожалуй, верю этим рассказам – иначе бы я не выжил.
- Ой, чуть не проехал! – прерываю я наш с водителем спор о языковой политике Ирландии. Сую ему две двадцатки, выскакиваю из такси и пускаюсь бегом, благо я, как был вчера в баре, в кроссовках и зеленых трениках «Адидас». Пробежаться хорошенько, а потом в контрастный душ – вот мой фирменный рецепт вывода алкоголя из организма.

Выгребаюсь я из душа, осторожно прохожу по комнате, лавируя между разбросанными здесь и там вещами и останавливаюсь в задумчивости посредине. Теперь я вспоминаю, почему был в трениках и драной футболке – я ведь постирать собирался. А теперь вместо похода в прачечную-автомат мне светит посещение гораздо более респектабельного места… или мест, если повезет.

Ну что же, это судьба. Бестрепетной рукой я открываю шкаф – и оказываюсь пред лицом Костюма. После того, как я бежал в США, я некоторое время очень хорошо одевался. Отчасти от горя, отчасти из-за шока. Я как бы эмигрировал не только в Америку, но и в другую одежду, от которой ежеминутно получал напоминание, что меня окружает не Ирландия (мама) и не Англия (Джонни). Что обоих для меня нет на свете – ее по факту, его по велению здравого разума.

Была во всем этом и некая жизнеутверждающая сторона: когда на мне сшитый на заказ костюм за две тысячи долларов, мне кажется, что я спрятался от жизни в холодильнике.

Может быть, своим благородным сияньем этот костюм преобразит мое дебиловатое с похмелья лицо в нечто более достойное доверия. Может быть, даже отвлечет внимание от рыжей щетины. Я посмотрел на свои руки, бесполезные сейчас для тонкой моторики, и в который раз дал себе слово купить наконец эту чертову электробритву. Я и галстук-то не смог завязать.

*
Пришедший с небольшим опозданием Реджинальд окидывает меня – и Костюм - придирчивым взором искусствоведа и расцветает скупой одобрительной улыбкой. Ну что же, свидание, кажется, начинается удачно.
- Пойдем ко мне, - предлагаю я, сжимая его длинные прохладные пальцы в своих, как всегда обветренных.
Реджинальд красив и немногословен. В данном случае это чертовски удачная комбинация.
На пути нам встречается Агата.
- Здравствуй, Агата. Это Реджинальд, - гордо представляю я. – Реджинальд, это Агата.
Агата, сияя, протягивает руку.
- Очень приятно! Много о тебе наслышана. – (Чепуха, один раз услышала имя). - Себастьян очень хозяйственный и вкусно готовит.
Ее слова мне что-то напомнили… Мама родная! Какой у меня дома бардак!..
- Ну, не такой уж хозяйственный, - вздыхаю я. – Скорее раздолбай. Но все равно спасибо, Агата, ты настоящий друг.
В конце концов, у меня в квартире ноги к полу не прилипают, и спасибо - оптимистично вспоминаю я. Белье на кровати вроде свежее. Просто вещи разбросаны, делов-то. От этого еще никто не умирал. Я открываю дверь, несколько приободрившись.
Реджинальд, однако, тормозит на пороге комнаты, как норовистый арабский жеребец перед барьером. Он окидывает взглядом прикнопленных к стене Св. Себастьянов кисти Боттичелли, Гвидо Рени и Тициана, из старых календарей. Мой портрет в аналогичном образе, работы современной художницы-графика Миры Валеску, которая за услуги натурщика иногда платит мне натурой. Раскиданную одежду. Виднеющуюся в двери спальни, не заправленную хрен знает сколько дней постель.
- Знаешь, Себастьян, я подумал, давай сначала сходим куда-нибудь поедим, - вежливо предлагает он. Но серые глаза его малость расширены.
- Как скажешь, - пожимаю я плечами.
- Отвези меня в «Мариотт», – просит Реджинальд. – Там в это время года отличные омары.
О, этот неловкий момент, когда у тебя есть красный спортивный автомобиль, но…
- У меня небольшая проблема с водительскими правами, Реджинальд, - признаюсь я. – Они сейчас не работают как права. Только как удостоверение личности.
Хорошо еще, что у меня их не отобрали. Только пробили компостером небольшую дырочку, а с меня слупили штраф и внесли в базу данных. Боюсь, что в базу данных злостных нарушителей. Помню, как, будучи высажен из-за руля, я падал и канючил, что мне без машины тяжело идти. Добрые американские полицейские сжалились и отвезли меня в отделение, чтоб я проспался. С утра даже кофе с пончиком угостили.
- Давай лучше тут рядом в ресторанчик зайдем, - предлагаю я. – Кормят неплохо, и у меня здесь скидка. А вечером здесь паб.
Собственно, потому у меня и скидка.
Ресторан буквально в пяти минутах, ну что, казалось бы, за это время может случиться?
- Pssst! Mira! – слышу я национальный кубинский оклик.
- Hola Alfredo, que tal? Как жизнь полицейская?
Мы обнимаемся. Кубинские корни у многих в этих краях. Этой нации свойственна сердечность и дружелюбие.
- Это он у меня права отобрал, - поясняю я Реджинальду. – Спас, можно сказать.
- Хей, Себастьяно, ну ты как, позвонил по тому телефончику Анонимных Алкоголиков, что я тебе дал?
Мда, не всегда хорошо иметь много друзей.
- Обязательно позвоню, но вообще у меня все хорошо. Видишь, живой и здоровый.
- Мать-мать-мать, да ты в костюме! – удивляется Альфредо так, словно я по жизни хожу в лохмотьях. Он деликатно двумя пальцами пробует ткань на рукаве. - Ты на свадьбу что ль собрался?
Я покатываюсь со смеху.
- Типа того. Будем надеяться.
- Смотри больше не падай на землю, mi amor, такую одежку грех пачкать.
- Будь спокоен, дружище. Увидимся!

- Это обычное дружеское обращение на Кубе - mi amor, - поясняю я галеристу, на случай, если он вдруг что-то не то подумал.
А он ведь подумал.

Хозяин ресторана встречает меня как отца родного.
Реджинальд с ледяным лицом отпивает ледяной воды из стакана.
- Я ошибался насчет тебя, Себастьян. Твой стиль жизни не соответствует статусу редактора крупнотиражного издания, - объясняет мне галерист.
- А минет соответствовал моему статусу? - С любопытством спрашиваю я, стараясь разобраться в его иерархической концепции. – Или здесь я тоже недотянул?
- Это было неплохо, - признает Реджинальд. – Но для меня подходит только лучшее. Я думаю, нам пора расстаться.
«Блядовит ты, Себастьян, не по летам, - говорит его осуждающий, светло-серый взгляд. – И вообще, не люблю оборванцев».
Я ловлю его руку.
- Послушай, я сожалею, правда. Мне просто хотелось чего-то более простого, прямого, домашнего. Или хотя бы не такого дикого, как вся моя жизнь, что мелькает в цветах немейнстримного югославского кинематографа. Мне хотелось отдохнуть под твоей сенью, средь высоких мраморных колонн храма искусства или наживы. В пестроте мимоз, барвинков и орхидей сияла мне белизной твоя лилия, Реджинальд…
Он даже не дослушал.
Зато вокруг меня образовалось плотное кольцо заинтересовавшихся.
- Feci quod potui, faciant meliora potentes, - развожу я руками. И перевожу, если вдруг кто не учил в университете латынь. - Я сделал то, что мог, и пусть тот, кто может, сделает лучше.
Сегодня в нашем пабе вечер начался раньше обычного.
- Всем налей за мой счет, Майк, - распоряжаюсь я. – Чего кто захочет.
- Что празднуем? – весело осведомился парень, который подошел позже и не видел начала.
Действительно, задумался я. Что это я сегодня пью так рано?
Ах да, конечно, у меня есть повод. И кстати, я сэкономил на омарах.

В теплой и влажной флоридской ночи мы хором орем песни Cranberries, и никого не смущает ни то, что в баре нет караоке, ни то, что Cranberries вообще-то женский вокал.

*
Когда я добираюсь домой, там звонит забытый на столе телефон. Я прыгаю на него: вдруг это Реджинальд? Вдруг он передумал?
- Ну что? – спрашивает Джонни.
В его голосе я слышу злорадство. Но я знаю, что это, как сказал бы доктор психологии Дж.Макнайт, проекция.
- Я все забываю спросить, - продолжает Джонни. - Зачем ты увез с собой мою шляпу?
Силы небесные, про что он? Так, надо собраться. Я не мог захватить шляпу на память, потому что наоборот изо всех сил стараюсь Джонни забыть, это простая логика. Я беспомощно оглядываюсь вокруг. И вот же она, шляпа: смотрит на меня с верхней полки раскрытого шифоньера.
- Христом-Богом клянусь, не знаю, Джонни.
- Это, между прочим, святотатство, - подлавливает меня он. – Клясться именем господним.
- Ничего страшного, я атеист.
Это я его уел. Его же оружием. Логикой.
- В тот момент это показалось мне хорошей идеей, - выдвигаю я все же объяснение.
- …«В тот момент это показалось хорошей идеей!» О да, это твой жизненный девиз, Себастьян Мерфи! Это напишут у тебя на надгробной плите.
- Ну зачем ты так смачно, Джонни? Мне тяжело слышать такое. Я сегодня перебрал.
- Как всегда, - отмечает Джонни и нехарактерно смягчается. – Ну ладно, Себастьян, этот девиз начертают у тебя на щите.
- Ах, Джонни! У меня, как у хорошего ирландца, нет щитов. Мои щиты опущены, как у лайнера имперского флота, захваченного победителем…
- Тормозов у тебя нет, - горько говорит Джонни. – А твой язык без костей впечатляет лишь при интимном общении. Популярный комик, вот кто ты есть по сути своей.
- Меня кстати приглашали, - хвастаюсь я. - Когда я здесь на телевидении выступал.
- А ты и на телевидении выступал?
- Свой журнал рекламировал. Пригласили меня, я говорю, выступать на сцене. А сегодня прислали контракт. Задача вроде нетрудная: выходи к микрофону да болтай. Журнал порекламирую, - загораюсь я. – Я думаю согласиться.
- Да, в Америке таких любят. Бродячих проповедников, городских сумасшедших. Контракт почитай, Элис-голубой чепчик, - советует Джонни.
За годы нашей эпизодической совместности у нас накопилась чертова уйма семейных шуток, каждая из которых разворачивается воспоминаниями и разрывает мне сердце, как раздирает нутро проглотившего приманку медведя полоска острого железа, закатанная в мороженый жир.
- Не проедай мне плешь, Джонни, - прошу я. – Мне не пойдет.
- А ты в любом случае облысеешь, - с удовольствием говорит Джонни. - Из-за твоего уровня тестостерона. И будешь похож на горгулью.
И быстро отключается, имея последнее слово, меня, и еще много чего.

*
Парни с гуманитарного отделения (социология, литературоведение, психология, история) сбились в небольшую, но ебанутую компанию. Я в ней был самый старший по возрасту. По разуму мы были братья. В тот октябрьский день мы время от времени, воровски переглянувшись, по очереди подносили к уху невидимые рации, а потом с драматическими выкриками сшибали с ног того, кто зазевался и не успел этого сделать. Прямо там, где мы на тот момент находились. И бросались на него сверху. Лекции у нас в разных корпусах, расстояние между корпусами немалое, так что сейчас, к концу учебного дня, мы уже местами в траве, щебенке и синяках. Я в компании остался самый чистый, потому что самый внимательный. Завидев поравнявшегося с нами доктора психологии Дж.Р. Макнайта, я поздоровался. Тот ответил надменным кивком и прошел было мимо. Но любопытство победило соображения статуса.
- Во что это вы такое играете, Себастьян?
- Как, вы не знаете эту игру, профессор? – не поверил я ушам. - Это же «Президент»!
Ну конечно, он не знает эту игру, бедный ребенок, сообразил я. Он ведь, наверно, уже в детском саду решал интегральные уравнения, или как это там называется, а потом все стало только хуже. Мои брови жалостливо поползли вверх.
- Хотите тоже поиграть?
Наша компания была, как я упоминал выше, ебанутая. К тому же все мы направлялись в первый корпус – и мы, и профессор психологии. Я улыбнулся ему, когда он вскинул руку к виску. И продолжал улыбаться на ходу, как дебил, пока он не сбил меня с ног с азартным криком:
- Господин президент, вы в опасности!
Правила игры профессор усвоил прямо на лету. Он удобно устроился на мне сверху. Он и сам-то не пушинка, а к нему еще прибавились остальные четверо – правила есть правила. Я как мог защищал приличный костюм Макнайта, обнимая его руками и ногами: не дело, если преподаватель придет на свой семинар пыльный. Мне сразу вспомнилось, что говорила в подобных случаях моя бабушка:
- Что ж вы ироды делаете, видите, что мой мальчик в чистом костюмчике, а вам бы только по всякому навозу шароебиться, - довольно точно выдал я ее обычную тираду.
Все подохли со смеха прямо на месте. Причем от каждой новой слабой попытки отползти, чтобы в итоге подняться на ноги, начинали помирать еще больше. Виновник происшествия рыдал от хохота у меня на плече. Постепенно все расползлись и сели отдохнуть на травку, икая и всхлипывая. Только профессор Джон Макнайт остался на месте.
- Вам удобно? – кротко поинтересовался я.
- У меня брюки тонкие.
Я в те беззаботные времена еще не носил костюмов, на мне серая толстовка с кенгуриным карманом на брюхе, в котором я ношу тетрадь и ручку. На размер я при покупке не посмотрел, и толстовка закрывает все что можно. Так что у меня, при всем моем темпераменте, не возникает подобных проблем.
Я не знаю, что и сказать, и наконец решаю признаться.
- Вы не один.

Я не один. Джонни то и дело напоминает мне об этом.


Продолжение в комментариях

@темы: слэш, txt, XXFM

15:55 

с наступающим днем Святого Валентина

ivor seghers
заморский провинциал
Просто выходные

Авторы: Friday_on_my_mind, ivor seghers
Фандом: РПС Фассбендер+Макэвой
Рейтинг: низкий

Два человека, прожившие в общей сложности больше сотни жизней – порознь, в разных пьесах, разных фильмах, разных книгах – возвращаются к одной, на двоих.
Они бредут вверх по мостовой, покрытой брусчаткой. В этом городе полно холмов.
читать дальше

@темы: мое, XXFM, слэш

20:33 

Fassavoy Secret Santa
19:28 

lock Доступ к записи ограничен

Renee
Универсальный катализатор безобразий. (с) CMouse
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

22:19 

Fassavoy Secret Santa
20:01 

lock Доступ к записи ограничен

Cherik Fassavoy Reverse
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

16:31 

lock Доступ к записи ограничен

deirdra
сэмми
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

03:13 

lock Доступ к записи ограничен

локис
alter ego
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

23:21 

lock Доступ к записи ограничен

fandom Hux&Ren 2017
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

23:43 

Доступ к записи ограничен

WTF Road stories 2018
let's go get lost
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

16:52 

Доступ к записи ограничен

fandom Non-Private Detectives 2017
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

20:32 

Доступ к записи ограничен

fandom Police 2017
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

20:32 

Доступ к записи ограничен

fandom Police 2017
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

17:28 

lock Доступ к записи ограничен

adorkable
nothing can stop you except maybe the police
ололо в разработке!
потому что с ошибками.
допуск можно получить через умыл.

Здравствуй, дерево абрикос, я посылаю тебе дождь...

главная